fuckin' addicted.

      Джон любил себя. Точнее, блять, чертовски обожал. Он ухаживал за собой, излучал харизму, перед ним все готовы были ползать на коленях. Его гениальность, внешность, поведение — все сражало наповал. В Хэнфорте ему возводили памятники, называли в его честь банки и торговые центры, правительство готово было вылизывать ботинки, мафия уважала и боялась, на него буквально молились.       Так что да, Джон любил себя. Вел себя нагло и имел на это право. Больше себя он никого не любил.       Никого, кроме себя.       Другого себя.       Ло был всем. Он был человеком, перед которым Харрис готов был ползать на коленях до конца жизни, в честь которого создал бы религию, которому вылизывал ботинки и все тело, если нужно будет. Ло был невозможным, невероятно красивым, прекрасным во всем. Джон не любил своего близнеца, он его обожал, был одержимым, зависимым.       Рациональность всегда была его сильной стороной, но при виде этого мироходца отключалась полностью. Да, Харрис его преследовал, наблюдал из параллельной вселенной, помогал, пусть и делал самодовольное лицо, тараторя оскорбления.       Ло кидал строгие и недовольные взгляды, скрещивая сильные руки на груди, и у Джона начиналась аритмия. Ло ругался, порыкивая, и тряслись поджилки. Ло дарил редкие мягкие улыбки и становился причиной стояка.       Дейвисон, как его прозвали по документам в Хэнфорте, был другим. Похожим, но другим. Джон делал массажи для лица, вычерчивая острые скулы, а у второго мироходца оставались великолепные мягкие черты. Джон редко выбирался на солнце, а Ло проводил там все свое время, зарабатывая очаровательные веснушки. Джон предпочитал пустотную магию физическим активностям, оставляя привычную телу мускулатуру и угловатость, а Ло сражался, таскаясь наперевес с тяжелым мечом, был более подкаченным, но все еще возбуждающе плавным. У Джона грубые от работы руки, покрытые ожогами, а Ло загадочным образом был невинно нежным, хоть и покрытый шрамами — мелкими, крупными, рваными и еле видными. Джон знает их наизусть.       У Ло чуть сухие и искусанные губы, которые прекрасно бы смотрелись с блеском от бальзамов или слюны после минета. Харрис хотел его до дрожи в руках, он тянулся к выраженным грудным мышцам, к прекрасным бедрам и этой блядской круглой заднице. Ло хотелось сжать, вылизать, взять его до звезд в глазах и обхаживать, как настоящее божество, коим он и являлся.       И пусть Первый не был гением, идиотом его нельзя назвать. Он видел. Такое сложно не увидеть. У Джона разве что сердец в глазах не было, но эта нездоровая улыбка, расползающаяся на его лице, была достаточно показательна. Был бы хвост — он бы оторвался от того, насколько сильно Харрис вилял им при любом взгляде на близнеца. Да и без этих собачьих атрибутов ученый готов был лаять при малейшей команде.       Ло относился с презрением, потом с подозрением, позже — с принятием. Джон не наступал, он любовался идолом со стороны, радуя себя короткими и случайными касаниями, а после этого дрочил до боли в члене. Ло был молчаливым и строгим, часто хмурил брови, зарабатывая себе милую морщинку, звучал грубовато, но это было только для Харриса. С остальными Первый был мягче и спокойнее, а Джона трясло от восторга от такого исключительного отношения к себе.       Да, блять, он понимает, что это нездоровое отношение к буквально своему альтер-эго. Ему плевать. Нет, ему абсолютно поебать на это, даже на странные взгляды в свою сторону, даже на то, как окружающие его сторонятся. Потому что Ло смотрит. Потому что однажды он заливисто посмеялся над шуткой ученого, и тот с точностью до миллисекунды может сказать, когда это было.       У Джона проблемы. Огромные проблемы. Неправильно так обожать человека, неправильно отгораживать от него других людей, неправильно следовать по пятам и подглядывать, как тот моется в реке. Но для Джона это рай на земле.       Ло правда был строг к Харрису и иногда повышал голос. Потом потеплел и радовал короткими разговорами, подходил, чтобы завести диалог, как делал это с остальными. А потом что-то екнуло, и Ло поцеловал его. Блять, он п о ц е л о в а л Джона. Ученый тогда впал в ступор, никак не ответив, пока близнец щурил глаза и говорил что-то про награду за хорошую работу. Когда Дейвисон ушел из замка после этого инцидента, Харрис упал на колени и хватился за сердце, чувствуя, что задыхается от восторга. В глазах бегали черные мушки, горло спирало, и все тело тряслось. Он улыбался как сумасшедший.       Он дрочил всю ночь.       И у него еще больше сорвало крышу.       Если раньше Джон не считал себя сильно зависимым, то после — понял, что из этого болота нет пути назад. Харрис зажимал Ло у дерева на главном острове, в замке, в его недостроенном доме, в избушке со спящим Альфредом, даже в подвале Беренгария. И целовал сам, дрожащими руками оглаживая крепкое тело. Ло отпирался, недовольно шипел и порыкивал, отбрыкивался, оставляя синяки на Джоне в попытках оттолкнуть, но никогда не вырывался по-настоящему. Ученый сходил с ума, чувствуя чужие губы на своих, оттягивая зубами мягкую плоть, толкая колено между ног мироходца и утыкаясь в откровенную твердость.       Ло был горд. Не так, как Джон, а по-своему горд. Он считал себя сильным. И он был сильным. Но для своего альтер-эго он был тем, чью гордость было приятно сломить. Харрис по крупицам разрушал мироходца, подчинял себе, но никогда не заходил дальше нужного — все еще холил и лелеял, все еще смотрел с обожанием и, как бы не было стыдно признавать, слишком жалко скулил в поцелуях.       Казалось, Джон и правда наркоман — настолько его трясло, настолько были расширены его зрачки, настолько больная улыбка красовалась на лице, когда Ло впервые встал перед ним на колени. Это было неправильно. Так нельзя — Первому нельзя зарабатывать красные пятна на острых коленках, смотреть с таким стыдом и недовольством, непривычно унижаться и выходить из зоны комфорта ради Джона. Его нужно оберегать, нужно делать ему приятно, ничего не прося взамен — поэтому Харрис отталкивал. Но как можно сопротивляться, когда тебя грубо усаживают на стул и почти ломают язычок молнии?       В тот день Ло впервые переступил через свою гордость, задыхаясь на чужом члене. А Джон понял, что можно не только обожать, можно присваивать. Харрис не стеснялся пользоваться близнецом по своему усмотрению, кончая слишком быстро — буквально за пять минут, насильно отстраняя своего принца, чтобы не дай бог не доставить ему неприятностей. Глядя на надменное выражение Дейвисона, который слишком открыто насмехался над такой несдержанностью, у него встал снова. И во второй раз Джон все же испачкал чужое лицо. Со спермой Харриса на щеках и губах, да даже на лбу, Ло еще симпатичнее. Ебанное божество с красными щеками и растрепанными кудрями.       Кончал Джон все еще быстро — настолько тяжело было оттянуть оргазм, смотря на обвивающие член губы. Да, с блеском слюны они смотрятся еще красивее.       Харрис был болен. И, черт возьми, он хотел заразить Ло. Только вот у Первого был иммунитет. Он цокал языком, закатывал глаза, кидал холодные взгляды в ответ на неприкрытое и нездоровое обожание. Впрочем, Джону было плевать. Его могут ненавидеть, его могут растоптать — это лишь сильнее зажжет желание опорочить сильное тело.       Потом появилась Сайрисса. Харрис начал работать с ней, потому что так он сможет угодить Ло.       И после этого Первый начал его ненавидеть. Он не признавал, что это была ревность, пытался скрыть раздражение, но Джон замечал, как агрессивно отвечает Ло, грубо отталкивает руки, не дает целовать себя, вырываясь по-настоящему. А когда тот притянул Харриса к себе за галстук и с гневом рыкнул, чтобы тот шел нахуй, ученый пропал.       Он начал больше общаться с Сайриссой. Больше пропадать из сна. Нарочито равнодушно относиться к Ло. Джон был прекрасным актером.       Они переспали.       Учитывая то, как Ло прижимал его к кровати и насаживался на член, Харрису казалось, что трахнули его. Скулы Джона болели от улыбки, когда он смотрел на неприкрытую злость, на ту ревность, которая заставила Ло во второй раз проявить инициативу и переступить через себя. Он удерживал запястья ученого, пока изящно выгибался, он сжимал пальцы на чужой шее, распутно поскуливая от стимуляции простаты, он пятнал засосами, кончив за ночь два раза.       Утром, увидев мироходца в своей кровати, Джон с трудом подавил восторженный смех. Сильный иммунитет тоже подводит.       Ло хмурился, разглядывая синяки на бедрах, Харрис с обожанием трогал царапины на груди и засосы на шее. В тот день он не надел шарф.       Первый был хладнокровен и груб, но когда его брали, вжимая лицом в подушки — плавился, как масло. Он был серьезен и строг, но его глаза прелестно слезились, когда член задевал заднюю стенку горла. Он был временами агрессивен и склонен к насилию, но его ноги дрожали, когда Джон ласкал губами каждый шрам. Он был отзывчив и добр ко всем, кроме Джона, но только для него умильно жмурил глаза во время поцелуев.       А Харрис был в восторге. Как бы сильно он не зависел от Ло, он все еще любил себя. И считал, что ему достается все самое лучшее. А лучшее, что может быть во всех мирах и реальностях — веснушчатый Первый с сильными руками, хмурыми бровями и отросшими кудряшками.       И пока ученый представлял, как вытащит их из Архея, насильно отправит в Хэнфорт, запрет у себя дома и будет любить до невозможности, его Ло пропал.       Он, блять, побежал не туда.       А Джон не успел повернуть за ним или остановить.       Окетра и Джодах встретили его разбитым. Он готов был разреветься и разгромить это кафе, но не мог. Здесь, в ужасном и задрипанном заведении, был Ло, он ходил своими великолепными ногами по потрескавшемуся кафелю, поэтому Харрис не имел права хоть как-то навредить этому месту.       В тот злополучный день ученый все-таки подпортил свою лабораторию. А потом около часа смотрел на разрушенное оборудование, вспоминая, как корпел над возвращением Ло из своей реальности, как не спал ночами ради него.       Харрис восстановил всю сломанную технику за два дня.       Через две недели Джон диагностировал у себя маниакальную фазу депрессии. Он был в этом уверен.       Через месяц он, кажется, сходил с ума — спал раз в четыре дня, потому что однажды больной мозг выдал галлюцинацию с лицом Ло. Джон уснул, несмотря на передозировку кофеином, потому что Ло попросил. Проспал больше двадцати часов и продолжил жить ради этих видений.       Через два месяца он нашел. Два месяца он выходил из лаборатории только в Пустошь, он работал и изучал. Жить ему помогали эти ебанные галлюцинации, из-за которых Харрис продолжал регулярно питаться и иногда спать. Он же не мог разочаровать Ло своим больным видом, правда?       Джон увидел Ло, когда у того была паническая атака в своем бункере. Мироходец уставился на него с такой надеждой, что ученый снова пропал. В который раз Первый сводит его с ума. Ло никогда не смотрел такими отчаянными глазами, никогда не цеплялся так, будто умрет, если Харрис покинет его.       Ло тоже был болен.       Когда он узнал тяжесть одиночества, начались проблемы. Он не вспоминал никого, кроме Джона — окружив себя их общими воспоминаниями, тоска ненадолго отпускала. Это был наркотик. Ло нравилось забываться, а Харрису нравилось видеть, как сильно Ло страдает по нему. Это было что-то новое и пьянящее, то, о чем так долго грезил гений.       Это радовало. И возбуждало.       Джон продолжал наблюдать издалека, появлялся, когда его любимый был на пике страданий. Джон обнимал его и гладил, расцеловывал лицо, держал дрожащие руки и вжимал в свое тело.       Харрис шел на уступки — тратил силу искры, носил отвратительные скафандры, которые медленно убивали его, даже почти угас. Забудьте, это не уступки. Это меньшее из всего, что ученый готов был сделать ради своего принца.       Он приходил, когда в нем нуждались, давал подсказки и иногда шарился в бункере, изучая и скрытно помогая. И, конечно же, что-то совершенствуя, чтобы Ло было комфортнее находиться в этом странном месте. Джон даже пачкал руки в омерзительной земле, потому что достал более полезные и сытные культуры для Первого.       Харрис приходил ежедневно, когда наконец-то выяснил расписание сна Ло, чтобы молча сидеть у стены и любоваться спящим лицом и сильными руками, обнимающими подушку, чтобы шумно вздыхать, перебирая спутанные кудри, и языком стирать стекающую по уголку рта слюну.       Возможно, Джон и правда не в адеквате. В Хэнфорте его бы назвали рэд флагом. Но у Джона продолжает вставать при взгляде на Ло, чуть похудевшего и с синяками под глазами. У него твердеет до боли, пока мироходец хрипло стонет во сне от кошмаров, и Харрис прикрывает глаза, вслушиваясь, вспоминая их близость. И целует губы бесчувственного Ло, погрузившегося в болезненные сновидения.       Он не открыл себя. Ему хочется, до дрожи в пальцах хочется упасть перед своим идолом на колени и сделать ему приятно, хочется втолкнуть язык в чужой горячий рот и услышать это сексуальное рычание, пока мироходец будет отпираться и делать вид, что ему не нравится. Но Джон обнаружил нечто до боли великолепное — Ло смотрит на него так же, как Джон на Ло. С таким же обожанием. Ученый ведь знал, что близнец тоже видит галлюцинации с его лицом. Эти нездоровые видения тоже успокаивают его.       Джон сходил с ума от осознания. Когда он впервые подглядел разговор Первого с пустотой, которую он звал его именем, то упал лицом в подушку Ло, пока тот накладывал на себя бинты в медблоке, и завыл от возбуждения. Его доводят. Неосознанно провоцируют.       У Харриса все еще остались те устойчивые крупицы гордости, поэтому, как бы не хотелось, он не мог позволить себе подрочить на запах Ло и запятнать простыни — было бы слишком неудобно спать на мокром. Даже если бы прошло время, нежная кожа его возлюбленного могла тереться о жесткую корку подсохшего семени.       Джон, вообще-то, больше не стимулировал себя руками с тех пор, как они с Ло переспали.       Поэтому продолжал сдерживаться. Поэтому трепал нервы бедного мироходца, давая странные подсказки, дразнил измученный мозг своими трепетными касаниями, будто напоминал, что Джона больше нет, а галлюцинации — единственное, что осталось у Ло. И Дейвисон верил.       Он верил в до боли знакомое лицо и хитрые взгляды, в которых открыто читалась любовь и такая же одержимость, которую чувствовал Ло. Он ощущал на себе чужие руки, которые трогали его так же, как настоящий Джон. Он думал, что больное подсознание помогало таким приятным образом, не давало окончательно свихнуться и сдаться.       В этом даже читалась закономерность. Иногда Ло специально мучил себя тревожными мыслями, пока они не поглощали его рассудок. Он с радостью встречал удушающие панические атаки, потому что Джон всегда был рядом в такие моменты.       Мироходец боялся, что однажды опустит руки, начнет считать себя настолько жалким, что его ученый с наглой ухмылкой и аккуратными поцелуями в щеки больше не придет, чтобы утешить. Потому что будет стыдно показаться ему в таком состоянии. Пока была возможность, Ло верил, прислушивался и успокаивался. Джон был всем, что у него осталось в опустевшем и мрачном Архее. Был надеждой.       Он верил. До поры до времени.       Ну, как до времени. До Организации.       С появлением Лайи Джон злился, когда в жизнь Ло добавился Малецки — был раздражен. Потом еще несколько странных персон и тот уебок из отдела исследований, который с таким почитанием смотрел на его принца, будто готов из кожи вон лезть, лишь бы угодить и поговорить подольше.       Благодаря этим стремным созданиям Ло начал приходить в себя. Социум пошел на пользу, общение со старым другом помогло, еще и Джон начал появляться чаще из-за неприкрытой ревности. Только вот в один момент что-то переклинило.       Раньше Ло наслаждался присутствием ученого, это его спасало. А потом задумался. Даже записал на доску.       И все встало на свои места. Он понял, что не сходит с ума.       Он понял, что галлюцинации не могут быть настолько реальными, не могут касаться и дарить тепло.       Когда ученый появился снова, он влепил ему звонкую пощечину.       И поцеловал. С яростью и обожанием.

***

— Ешь. — Нет. — Съешь это ебанное яйцо, Джон! — Это омерзительно, принцесса. Нет, даже не проси. — Если ты его сейчас не съешь, я засуну его туда, откуда ты его не сможешь достать. — Боже, какая пошлость!       Этот странный гусь визжал где-то в медблоке. Нет, Джон готов выполнить все желания Ло, готов встать на колени и сделать все, даже самое сумасшедшее. Но он не в состоянии выпить сырое яйцо, только что появившееся из задницы стремной гусыни, которая еще и покусала его.       Ло, кстати, был в порядке. Относительно. Вернулись до боли любимые Харрисом строгие взгляды, нахмуренные бровки и злобные порыкивания, когда Ло ругался. А ругался он часто — на Вальдхара, на Организацию, на Лайю и на Кацпера.       В обществе Джона Первый вообще редко себя сдерживал, что все сильнее подталкивало на мысли.       Вообще-то, ученый все-таки больше спец в науках, чем в человеческих чувствах. Но он все еще был гением.       Ло был настоящим. Не этим всепрощающим и отзывчивым добряком, а равнодушным и часто раздражительным парнем. Это блядски заводило. Хотелось сжать мироходца в своих руках и шептать о вечной любви, одаривать сотнями, нет, тысячами комплиментами, несмотря на краснеющие щеки и агрессивные взгляды. — Я, блять, все еще не понимаю, как ты жив. Быстро ешь это яйцо и перестань выебываться! — Ло был великолепен, когда повышал голос и злился, скрывая за этим свою заботу. Он болезненно сжимал в пальцах чужое плечо, и Джон готов был скулить от счастья.       Джон со странной улыбкой — то ли смущенной, то ли нервной — отводит взгляд, пытаясь отстраниться из крепкой хватки Первого, но тот сильнее. От подобной демонстрации власти и силы Харрис плавился. Он мог кончить без какой либо стимуляции и не стеснялся говорить об этом.       Ло способен заставить делать что угодно. Он может кинуть серьезный взгляд, и Джон создаст невозможное. Он может цокнуть языком, и Джон кинется на колени, выслушивая просьбы. Он может смущенно поджать губы и сказать «пожалуйста», и Джон остановит апокалипсис, найдет способ восстановить все ветки, обмануть время, воскресить погибших.       Но Ло не может заставить ученого съесть сырое яйцо. — Не ломайся, — Ло притягивает за галстук, заглядывая в нарочито равнодушные глаза, смотрит слишком выразительно, — его даже Вальдхар ел. — Ты не помогаешь, красотка. Теперь это звучит даже более отвратительно. — Его ел я.       О, он знает, как работать с Джоном. — Я знаю несколько способов промыть желудок, если тебя что-то беспокоит. — Меня беспокоит, что ты не можешь открыть свой рот и поглотить силу Искры, идиот.       Ло вымученно стонет и садится на свою ужасно неудобную и узкую кровать, а Джон лишь посмеивается, опускаясь перед ним на колени. Он проводит пальцами по этим божественным ногам, раздвигая их, и кладет голову на внутреннюю сторону бедра. И с восторгом выдыхает, чувствуя пальцы в своих волосах.       Харрис, честно сказать, готов умереть вот так. Готов положить ладони на бедра и лишиться воздуха, когда Ло сожмет его голову, прижимая к себе. — Ты в курсе, что я о тебе забочусь? — голос Ло звучит слишком близко, и когда Джон открывает глаза, то сталкивается нос к носу, — а ты еще и противишься. Это может быть противно, но я хочу тебе помочь, слышишь? Твоя искра страдает. Я же сам знаю, как это ощущается.       Ученый недовольно хмыкает, утыкаясь лицом в чужое бедро. Он знает, что около его губ, под тканью штанов, находится самый любимый шрам. Большой и рваный. Рядом — от пули. Чуть левее три мелких, почти незаметных следа, будто кошка поцарапала слишком глубоко. Больше всего — на груди. Хочется уткнуться в нее и вылизать, расцеловать каждый рубец, укусить незапятнанное место. Хочется боготворить Ло. — Что мне делать, если ты погибнешь? Или угаснешь? — он шепчет вымученно, а Джон стыдливо, будто нашкодивший ребенок, отводит взгляд, — мне нужно, чтобы ты был рядом. Джон, мне нужен ты. Иначе я сойду с ума.       Он говорит такие слова редко. Почти никогда, так что впору праздник закатить и шампанского выпить. Когда Ло такой мягкий, с примесью заботливой строгости, Джон обмякает, готовый сделать все, что угодно. Он готов выпить это яйцо, ладно. Лишь бы его любимый мироходец не шептал так отчаянно и надрывно, боясь потерять последнего близкого человека. Самого близкого. — Лололошка!       Но когда Малецки появляется в бункере без приглашения, ученому остается только отлететь от сильного пинка в комнату со стремными утками и скорчить недовольное лицо. Ло все еще заботится, потому и скрывает от Организации. Но пинается больно.       Джон ненавидит этого ебучего ребенка.       Ебучий ребенок утаскивает Ло на какое-то задание.       Ладно, может он и не такой ебучий. Ло забывает о мерзком яйце, поэтому Джон мысленно прибавляет Кацперу два очка к репутации. Но все же дуется.       Харрис по своей натуре раздражающе обидчивый. Когда кто-то кичится знаниями, он закатывает глаза. Когда выдают что-то, о чем он не знал — он будет спорить до конца, а потом запрется где-нибудь, чтобы изучить абсолютно все по затронутой теме. Но если прервется нежный момент с его обожаемым мироходцем, который мог перетечь во что-то большее, — Джон промолчит. И не скажет, сколько будет молчать.       Для ученого понятие времени никуда не делось, пусть его здесь и не существует как такового. Он отсчитывает ровно пять дней, шестнадцать часов, 42 минуты и 17 секунд, прежде чем вернуться к Ло. Достаточно, чтобы насытить Первого обиженным игнорированием и самому до дрожи в руках соскучиться. Настолько сильно, что каждый вздох без Дейвисона рядом отдавал болью в груди.       Первый встречает его злым взглядом, Харрис выдавливает из себя недовольное выражение лица. Они молча смотрят друг на друга несколько мгновений, и Ло движется к нему.       Когда они слишком грубо и резко сталкиваются губами, Джону кажется, что у него подкашиваются ноги от восторга. Ему не кажется — Ло поддерживает его за спину, а затем обнимает за шею. Харрис чувствует себя пубертатным подростком, потому что у него уже стоит, когда под руками чувствуется изгиб чужой талии. Он прокусывает губу Дейвисона, и тот тихо шипит, целуя с большей страстью.       Джон балует себя прикосновением к великолепной заднице Ло, когда подхватывает его под бедра и вжимает спиной в стену. Он зубами поддевает шарф и откидывает на пол, чтобы свободно пройтись по изящной шее губами и языком.       Ученый знает, где прикусить чтобы Первый выгнулся. Знает место, от которого он задохнется. Он знает — какой бы грубой натурой не был Ло, в итоге он подчинится, прогнется под чужими руками и сам прильнет в жажде касаний. Они проходили через это уже много раз, но Харриса до сих пор трясет, когда он чувствует отзывчивость, когда его принц разрешает себе расслабиться и отдать контроль.       В Ло течет сила Первых, но когда Джон усаживает его на себя, мироходец поступается со своей гордостью. — Ты, блять, ушел, — теперь уже он вжимает Харриса спиной в стену и рычит, удобно устроившись на его бедрах, — ты не имел права уходить. — Детка, меня заводит, насколько ты сейчас отчаянно выглядишь. Так, не дай Бог, не порадую тебя сегодня, — Джон растягивает губы в улыбке — даже не в хитрой, а в ненормально влюбленной. — Ты не можешь пропасть на столько времени. Ты мне чертовски нужен, а ты просто сваливаешь непонятно куда! — Ло все больше повышает голос, одновременно болезненно сжимая плечи ученого и приятно притираясь своим возбуждением к чужому сквозь слои ткани, — я не позволял тебе пропадать.       Джон не отвечает, просто смотрит восторженными глазами и холодными пальцами проникает под одежду. Оглаживает рельефный пресс и сжимает бока, заставляя мироходца прижаться ближе. — Я не могу без тебя дышать, — Харрис почти шепчет, — я не могу жить без тебя, я жду тебя после идиотских заданий. А ты уходишь играть в тупорылые настолки с ебучим ребенком.       Ло целует его так, будто они не виделись несколько лет подряд — развязно и измученно. Так, чтобы ответ не был нужен.       Первый привык выражать свои чувства через действия, даже если это значит пошло вильнуть бедрами, седлая свое сексуальное альтер-эго. Даже если это значит слишком жалко простонать, пока лишаешься одежды, а к коже припадают горячие губы, вылизывая грубые рубцы.       Джон отрывается от полуголого тела и откидывается на стену с рваным выдохом. Он никогда бы не подумал, что заниматься сексом настолько тяжело. Тяжело, когда ты не можешь сожрать крепкое тело на своих коленях, поглотить его полностью. Харрис может заставить Ло плакать от каждого прикосновения губ, он может сделать из него бесформенное нечто, способное только постанывать в такт движениям. Но этого чертовски мало. Мало иметь две руки, потому что хочется облапать всего близнеца, потрогать все, забраться под кожу и узнать, что у мироходца внутри.       Когда Ло недовольно шипит, ластясь ближе и грубо притираясь своим стояком к чужому, Джон сжимает его ягодицы слишком сильно. И они оба вздрагивают. — Лололошка!       Пока названный впадает в ступор, бледнея, Джон выглядывает из-за Ло, с хитрым прищуром смотря на появившегося Кацпера. — Пацан, мамочка не учила тебя стучать, если дверь в комнату взрослых закрыта? — Что за… Л-Ло, какого черта?! — на повышенный и заметно удивленный голос ебучего ребенка заставляет ученого закатить глаза и заткнуть рот опомнившегося Первого. — Ло занят, приходи попозже.       И, как настоящая скотина, Джон подкидывает бедра, а мироходец прилагает все усилия, чтобы сдерживать стон, параллельно пытаясь выбраться из хватки.       Малецки пропадает так же неожиданно, как появился.       Харрис, предвкушая громкие возмущения, затыкает Ло рот поцелуем, прикусывая уже достаточно пострадавшие губы, и приподнимает его за бедра, чтобы утащить на кровать. Он же не может позволить своему мироходцу седлать его, чтобы эти прелестные острые коленки затекли. Он не может позволить Ло отдаться на полу, потому что его рельефная спина пострадает от трения.       Когда Ло оказывается на более удобной и мягкой поверхности, он все же ударяет Джона ногой в живот, заставляя болезненно прошипеть. — Какого черта ты, блять, устроил?! — Да ладно, красотка, он и так увидел бы достаточно, — Джон тянется за новым поцелуем, но Ло отпихивает его лицо, — Ло. — Я так долго скрывал тебя от Организации, чтобы сейчас ты не только выдал себя, но и нагрубил моему начальнику, — Ло сдерживает себя от криков, но ругается так сладко, с такими сексуальными и глубокими порыкиваниями, что Джону плевать на все. Он хочет своего мироходца и его абсолютно не волнует, что там эти странные вневременные ребята захотят предпринять после подобной сцены. — Тише, принцесса, — Харрис успокаивающе — хоть он и не особо хотел, чтобы Ло успокоился — поглаживает его по бокам и прижимает ближе, утыкаясь носом в грудные мышцы и проводя по ним губами, — мы бы не смогли ничего изменить. Рано или поздно… — Этого бы не случилось, если бы тебе не приспичило потрахаться посреди бункера. Ты даже не думаешь о том, что с тобой может произойти! — Ло отталкивает Джона, собираясь встать с кровати, но ученый дергает его обратно.       Харрис смотрит почти хищно, чуть ли не облизывает взглядом, и прижимает к матрасу с той силой, которую никогда не демонстрировал — всегда давал Ло право выглядеть лучше и увереннее если по не умственным характеристикам, то хотя бы по физическим. Джон удерживает крепко, спускается губами к шее и прикусывает покрывшуюся мурашками кожу. — Джон? — Первый понижает голос, переходя на около шепот. Харрис через одежду обвивает ладонью вставший член, и чувствует, как тот дернулся, когда ученый сжал чужое запястье крепче. — Ло, мой прекрасный мальчик, — Джон мурчит, вдыхая запах Ло где-то на сгибе плеча, — как бы ты не отпирался, я даже сейчас чувствую, насколько ты мокрый. — Какой же ты мудак.       Ло первым тянется к своим штанам и стягивает их с бельем не без помощи Джона. И Харрис — и правда мудак — лишь щурит глаза и слишком пошло облизывается, голодно уставившись на мокрый аккуратный член.       Ученый оставляет мокрые поцелуи, подцепляя каждый шрам губами — плевать, маленький или слишком большой. Каждый из рубцов возбуждает его достаточно сильно, чтобы пальцы на бедрах второго мироходца позорно тряслись. Джон ласкает языком по поджавшимся яичкам и оттягивает тонкую кожу, а затем ведет мокрую полосу от основания до головки члена. — Какой ты здесь красивый, — горячий шепот, кажется, до боли обжигает напряженный орган, — ты такой блядски красивый. — Заткнись, заткнись, заткнись, — Ло выгибается, цепляясь за волосы Джона и грубо притягивая его ближе.       Харрис не имеет права оспаривать его желания — обводит губами головку и насаживается ртом на член. До его перевозбужденного сознания доносится гортанный стон, пока на языке чувствуется солоноватый вкус предсемени. Джона натурально трясет от этого.       Он насаживается глубже, поглаживая твердый орган языком, а Ло готов кончить совсем скоро — ученому хорошо знакома эта дрожь в ногах, которые сжимают его голову крепко-крепко. Джон слишком спокойно берет до основания, чувствуя, как головка упирается в заднюю стенку горла, и двигается по всей длине.       Ло под ним слишком сладкий, слишком мягкий и слишком невозможный — выгибается и так вкусно постанывает, что у Харриса зудят зубы от желания укусить его до крови, оставить новый шрам, который будет принадлежать не оружию или дикому зверю, а только ученому.       Джон собирает стекающую по небольшим и чертовски привлекательным яичкам слюну и проталкивает палец в Ло. Свою резкость он компенсирует тем, что берет до основания и томно смотрит на мироходца исподлобья.       Дейвисон недовольно и низко стонет, почти рычаще, царапая ногтями кожу головы Джона, чтобы вжать его в себя сильнее. Он нехотя разводит ноги шире, освобождая Джона из крепкого плена, и насаживается уже на два пальца.       Харрис не хочет терпеть. Ему абсолютно точно хочется кинуть все, но Ло, его невероятный мироходец, ощущается во рту так приятно и горячо, что Джон готов не выпускать его часами, даже если он обмякнет и будет отпираться. Он готов ласкать теплые и влажные от слюны стенки, вталкиваясь глубже и глубже, пока Ло не начнет трясти от сухих оргазмов. Харрис готов сожрать его с потрохами, пока от его божественного парня не останется лишь пустая и дрожащая оболочка.       Но пока что Джон нащупывает место, скрывающую тугой комок нервов, и нажимает на него. Первого подкидывает, и он не успевает сказать ни слова — сразу кончает в чужой рот, а его член пульсирует. Харрис не отпускает, только проталкивает третий палец, вычищая орган языком.       Когда Ло начинает недовольно брыкаться и поскуливать от сверхстимуляции, Джон-таки отстраняется. — Ты такой вкусный, — он мурлычет, расцеловывая лицо слишком расслабленного мироходца, — слишком сладкий, слишком хороший. Ты такой молодец, кончил так сильно. Тебе было приятно, да? Настолько, что ты не смог сдержаться и предупредить меня.       Первый дрожит, как лихорадочный. Пальцы в нем не останавливаются — Харрис разводит их шире, нашептывая глупости на ухо. — Заткнись, черт возьми. Заткнись и трахни меня нормально. — Нет, принцесса, слишком рано, — Джон утыкается в грудь, обводит пару шрамов языком и обхватывает зубами затвердевший сосок, — я еще не наелся. И я буду наслаждаться тобой столько, сколько захочу или сколько ты сможешь выдержать, пока не расплачешься.       Харрис — все еще полный мудак — обхватывает мягкий член ладонью и сжимает, стимулируя его резкими движениями. Ло извивается, пытаясь выбраться, но Джон нажимает на его грудь, вдавливая в кровать.       Пальцы движутся быстрее, ученый издевательски сгибает их, лаская простату. Сильный и независимый Первый скулит так жалко, будто щенок, которого пнули. Он пытается спрятать горящие щеки, уткнуться в подушку, но Джон вдруг удерживает его за подбородок. Они потеряли момент, когда очки слетели с обоих — их взгляды столкнулись, и Харрис захотел вылизать глаза мироходца. Обвести яблоко языком и смаковать слезы, которые польются из его прелестных глаз.       Он не сделал этого, только потому что его принцу будет неприятно. Ограничился лишь поцелуем в веко.       Он вообще многое желал сделать с Ло. От ванильных подростковых нежностей до чего-то самого сумасшедшего, на грани с потерей сознания от боли и удовольствия. Джон сдерживает себя, хотя он привык исполнять свои желания сиюсекундно. Но идея взглянуть на своего Первого, такого беззащитного, раскрасневшегося и зареванного, возможно, связанного и покрытого своим и чужим семенем, заставляла мысленно умирать раз за разом без возможности воскреснуть.       Харрис вытаскивает пальцы из Ло и отпускает член. Мироходец позволяет себе вздохнуть с облегчением. — Посмотри на себя, красавчик, — кажется, даже голос у Джона дрожит от возбуждения, — ты такой прелестный. Я хочу измучить тебя. Блять, я хочу задушить тебя или связать, хочу наполнить до самого конца.       Ло не отвечает — он вообще не любитель разговаривать. Но его член выдает его реакцию — восстанавливается слишком быстро, пачкая живот предэякулятом. Харрис растягивает губы в нездоровой улыбке от этого зрелища и щелкает по блестящей розовой головке. — Возьми меня уже, — Дейвисону слишком плохо. Ему всегда херово во время секса с Джоном, потому что тому слишком мало, — хватит издеваться. Я тебя хочу. — Нет, Ло. Попроси хорошо. — Джон, — он произносит его имя в стоне, потому что о собственный член трется чужой, и шепчет слишком сбивчиво, почти заикаясь, — пожалуйста. Я хочу. Мне очень нужно.       Харрис не сдерживается. Он скулит от восторга, когда из этого миловидного ротика вылетает умоляющее «пожалуйста». Он не имеет права отказать.       Ло приподнимается, чтобы поцеловать менее грубо и жадно, как это было раньше. Стаскивает с Джона халат, расстегивает пуговицы рубашки и, не жалея сил, разрывает дорогой на ощупь галстук, потому что аккуратно завязанный узел не поддается.       Ло, вообще-то, был бы не против, если ученый трахнет его в одежде — быть полностью обнаженным под Джоном, одетым в красивый белый костюм и с привычным лабораторным халатом на плечах, звучит слишком сексуально. Но сейчас мироходец готов продать душу за то, чтобы они соприкоснулись кожей.       Ло проводит руками по чужому телу, до покраснения сжимая и царапая бока гения. Он ощущается таким же горячим, как и сам Первый.       Губы ученого искусаны острыми клыками, с манящим и возбуждающим привкусом крови. Ло не жалеет и ранит их еще сильнее, пока расправляется подрагивающими пальцами с нижней частью оставшейся одежды. А когда штаны с бельем оказываются там же, где и собственные — возможно, где-то на нижнем этаже — сжимает узкие бедра и притягивает ближе, со стоном ощущая горячую кожу на своей.       Джон торопливо помогает Ло закинуть свои невероятно стройные и красивые ноги себе на плечи и целует под коленкой. Придерживает член и толкается внутрь, в манящую узость. Слюны мало — входит с трудом, а Первый недовольно шипит, но не останавливает, самостоятельно подаваясь бедрами ближе. Первый полноценный толчок — сразу до конца, до пошлого шлепка яиц о бедра.       Джон под разочарованный стон покидает распаленное тело, сплевывает на собственный член и снова вбивается, не щадя любовника. А тому плевать — каждое движение будто током отдается в истекающий смазкой член.       Ло обожает, когда больно — когда в шею впиваются зубы, а в бедра — чужие пальцы, его можно брать без смазки или нормальной подготовки. Он будет лишь довольно стонать и подмахивать бедрами. Но Джон не имеет права порочить это прекрасное тело, делать хоть что-то, от чего останутся кровоподтеки, а не привычные синяки.       Ло готов почти умолять ускориться, но Харрис любит измучить его медленным и мягким темпом — сначала насытится, посмакует, будто в первый раз, и только потом станет резче. И Джон не изменяет привычкам — толкается плавно, боясь повредить нежное нутро мироходца, расцеловывает ноги на своих плечах, прикусывая и оставляя засосы на внутренней стороне бедра.       Ло выскуливает свое требовательное «пожалуйста», когда чувствует раздражение, смешанное с удушающим возбуждением, которое никак не может пройти — лишь нарастает где-то внизу живота. Харрис больше не сдерживается.       Джон толкается быстрее, до громких шлепков. Он опускает искусанные ноги на постель, и Дейвисон упирается пятками в матрас, чтобы подмахивать бедрами. Он цепляется за любой участок кожи Харриса, чтобы прикусить, сжать и поцарапать — в особенности оставить свои следы на любимых острых лопатках или груди.       Джон наклоняется ближе, утыкаясь в шею Ло и покрепче удерживая его бедра, и амплитуда учащается — он почти не выходит, только если на пару сантиметров, и двигается быстрее и быстрее, наслаждаясь высокими стонами прямо у своего уха. Он толкается резко, ровно настолько, чтобы выбить из груди любовника воздух, заставить поскуливать и сбивчиво шептать что-то неразборчивое на ухо.       Харрис, блять, обожает это тело. Сильное и крепкое, способное на многое, только под ним как-то до невозможности гибко извивается, а эти прекрасные рельефные руки цепляются за Джона так, будто он — последняя надежда. Ло плавится, как масло, старается поймать правильный темп, подмахивает бедрами, чтобы усилить ощущения.       Ученый наизусть знает Первого. Каждый уголочек его тела, каждую реакцию. Когда он сжимается крепче, чуть болезненно стискивая член — Джон знает, что он скоро кончит. Бедра затекают от постоянных быстрых движений, но Харрис заходит за грань, чтобы удовлетворить своего мироходца — ускоряется больше, обхватывает член Ло рукой и двигается одновременно.       И видит эти блядские слезы на его прекрасных глазах. Такие умильные и блестящие, оставляющие мокрые дорожки на красных щеках. Джон слизывает их и кончает в тот же момент от солоноватого привкуса на языке. От осознания, что он заставил чертовски чувствительного Ло плакать от удовольствия. — Боже, боже, красотка, ты такой чудесный, — Харрис стонет на пике оргазма и толкается еще с десяток раз в быстром темпе, не желая выходить из горячего и опороченного нутра, — ты такой прекрасный, о, господи, блять.       Дейвисон недовольно порыкивает от разливающегося внутри тепла, но прерывается на громкий стон — Харрис не выходит из него и продолжает двигать рукой, большим пальцем нажимая на головку члена, чтобы потереть самый кончик.       Ло кончает почти сразу, до крови царапая плечи Джона и сжимаясь на полумягком члене.       Джон — до сих пор настоящий мудак — слишком пошло слизывает чужую сперму с ладони, и Первый дрожит от этого зрелища. Если бы он не излился минуту назад — у него бы встал снова.       Через какое-то время они расслабляются, укладываясь в любимую для них позу — Ло прижимает голову ученого к своей груди, а Харрис крепко обнимает его за талию и вдыхает чужой запах. Пальцы в волосах уже не царапают скальп, а лениво поглаживают, а Джон обводит красные пятна на крепких бедрах, радуясь виду. Он вылижет все новые метки перед сном и, возможно, продолжит ласкать Ло после этого. — Джон. — М-м? — Тебе же было хорошо? — Харрис отрывает лицо от крепкой груди и непонимающе поднимает бровь. — Конечно, принцесса. Как в раю. — А будет еще лучше, если ты съешь яйцо. — Да блядский боже.

***

      Ло отсосал ему позже, и Джон все же съел сырое яйцо, морщась от отвращения. Он не признается, что ему правда стало лучше.       Хотя, он не сомневался. Ло всегда был прав и никогда не обманул бы его. Даже если бы обманул и решил мерзко подшутить, Харрис бы расплылся в счастливой улыбке.       Джон любил Ло. Точнее, блять, чертовски обожал.