Демон-хранитель

      Их картина мира была красива — зеленые мамины глаза, желтый воздушный шарик в руках, красная сладкая ягода в большой тарелке. Его — зеленая гниль на плоти, желтый гной в открывшихся язвах, красное месиво вместо глаз. Их мир — люди сплошь и рядом. Его — ухмыляющиеся демоны, тянущие руки к нему маленькому и напуганному, потому что мамы с папой больше нет.       Ему никто никогда не верил, когда он говорил, что у старого соседа в груди гниющая, зловонная дыра размером с футбольный мяч или что та «милая старушка из дома напротив» — уродливое сочленение хитиновых частей с мелкими волосками и острыми когтями, вспарывающими животы пропавших в городе детей. Сосед сопьется и застрелится в один из теплых вечеров, только тогда все увидят его гниющую плоть. Старушку — арестуют прямо в разгар солнечного дня, а из ее дома вывезут двенадцать безымянных черных герметичных пакетов, с остатками тел. А еще через несколько месяцев он, маленький мальчик, вдруг лишится родителей и станет тем, кого называют сиротой.       Бабушка умерла еще раньше, а других родственников он не знал — если они, конечно, были. Он хотел бы вернуться в ее большой дом, окруженный деревьями с большим озером и беседкой на ней, но ему было нельзя. Луизиана — другой штат, а он застрял в Техасе. Двенадцатилетний возраст, это когда ты все уже прекрасно понимаешь, но вместо этого «понимаешь» хочется в парк аттракционов, в котором он никогда в жизни не был, и сладкую вату вместо горького понимания — ты один. Полицейский, что спас его, вытащив из перекрестного огня, в котором погибли его родители, говорит, что он сильный и храбрый, и что ему не зачем больше сжимать в руках отцовский револьвер. Он ему не верит, но оружие из рук выпускает. Хочется плакать, но ему нельзя, поэтому он идет твердым шагом вперед, к машине скорой помощи и людям с фальшивыми улыбками.       Новое место жительства — приют. Здесь почти не страшно. Здесь всюду дети. У самых маленьких пухнут язвы и волдыри. У старших — сползает кожа кусками, отваливаются носы и уши, гниют черным зубы. Все они вырастут и к их увечьям добавятся другие, более взрослые, более страшные. Он не знает, почему так, но среди приютских нет чистых. Наверное, он сам не чист, но он не смотрит в зеркала и не опускает вниз взгляд — не хочет видеть собственного уродства.       На новом месте у него нет друзей, как и не было раньше. Он для всех слишком странный, слишком непохожий, слишком другой. Его таскают за блондинистые волосы и грязно трогают еще хрупкое тело вымазанными в гное пальцами. От него отказываются три семьи, четвертая ломается под искореженным металлом черной легковушки, у которой отказывают тормоза. Он рискует остаться в приюте до самого взросления, если он лишится пятой. Поэтому он цепляется за нее, как за небольшое спасение, тем более они больше остальных походят на людей с картинок — они «обычные».       Он все еще не приемлет прикосновения. Все еще смотрит исподлобья на маленькую язву на правой щеке своей новой «мамы», косится на вспоротые предплечья счастливо смеющегося «папы». Все еще прямо смотрит на уродства остальных, не боясь ни развороченных ребер, ни раздробленных лиц, ни мерзких отростков. Но он малодушно хочет, чтобы все они стали чистыми.       Ему пятнадцать, и он снова в приюте. Пятая семья развалилась по швам. «Мама» специально проглатывает горсть таблеток, разъедающих ее пищевод. «Папа» вскрывает себе руки кухонным ножом и рисует картины на белой плитке единственным доступным ему цветом. Ему пятнадцать и ему нравится красный на белом, как нравятся дурацкие обои в старой квартире, в которой ты вырос — они отвратительные и уже приевшиеся, но слишком знакомы, чтобы избавится от них.       На него не смотрят «счастливые» родители, выбирают других. Приютские обходят его стороной. «Он проклят» звучит со всех сторон, но ему все равно. Он умеет отличать свою реальность от другой. И ему этого хватает. Хватает тишины вокруг и редких драк, из которых ему никогда не получается выйти победителем — восемь на одного это не про справедливость. У него в голове перекошенное старыми белыми шрамами лицо того полицейского, который спас его. По ночам он представляет, как идет по полицейскому участку в форме, плотно облегающей его тело, с новеньким блестящим значком, а впереди тот человек, который смог преодолеть свою «грязь» и стать чистым, пусть и не лишенным шрамов. Тогда он улыбнется по-доброму, хлопнет его по плечу и скажет: «молодец, парень».       Учеба становится главным смыслом, вынужденные прикосновения приемлемыми, а приют остается за спиной смазанным пятном. Полицейская академия — новый шаг. Он в кои-то веки находится там, где действительно хочет быть. Чужое уродство слишком привычно и знакомо, но теперь люди не выглядят отвратительными, как в детстве. Теперь они больше похожи на «обычных». Язвы сменяются шрамами, а потом и вовсе исчезают с чужих лиц. Демонов больше не существует в его мире, кроме особо мерзких индивидуумов за решетками и гниющих тел в канавах.       Он даже счастлив. И влюблен. Его называют «красавчиком», говорят, что завидуют. Он просто улыбается. Он не знает, что такое «красиво» в их значении. Он практически не смотрит в зеркала и другие отражающие поверхности, чтобы не видеть выпачканные в крови руки и тело. Его тянет за поводок гипертрофированное чувство справедливости и долга. Перед глазами вечная картинка двенадцати герметичных черных пакетов с детскими телами и «милая старушка» с хитином вместо кожи. Его любовь его не понимает. У нее кровь изо рта и синюшно-белое лицо, когда она кричит на него и захлопывает дверь. У него машина и одна единственная сумка с вещами в багажнике. А впереди — неизвестность.       У этих тел живых мертвецов сладковатый запах разлагающейся плоти — все что отличает от живых. У Клэр запах живого тела и только поэтому окровавленный нож не взрывает в ее горле алую борозду. А еще она чиста. На ней нет ни шрамов, ни язв, ни мертвенно-бледной кожи. В этом аду это странно, но ему нравится эта «обычность». Она одна такая на весь Раккун-Сити. Даже он слишком заляпан. А у Ады Вонг хищная ухмылка становится ядовитой, как и ее змеиные клыки.       Он снова видит демонов и живых мертвецов, но для него они обычное дело, для других — зараженные. Он выживает. Вытаскивает себя и старается вытащить остальных, но у судьбы на него другие планы. И ему почему-то не все равно, когда Ада срывается в пропасть.       А потом все резко меняется, словно произошедшее перещелкивает тумблер в его голове. Он видит чистых людей, таких как Клэр, зараженных паразитами несчастных идиотов и демонов — непохожих ни на кого другого, кого он видел раньше. Ну разве что ту «милую старушку». Последних мало, но они есть. Они все разные: от совсем безобразных тварей до ужасающих своей красотой — как Ада.       Он становится сильнее, быстрее, лучше. Он совсем перестает улыбаться, но взамен сыплет ядовитыми шутками, отравляющими его самого. Он чувствует себя таким же демоном, как те, кого он убивает на миссиях, но все еще не смотрится в зеркала, чтобы увидеть себя и кровавые по плечи руки.       Испания — родина его предков, родина его бабушки. Он вспоминает наспех прочитанный в самолете путеводитель по достопримечательностями и игнорирует любую попытку незнакомцев заговорить с ним на испанском, делает вид, что не понимает, что не может ответить, а сам косится на толпу, ожидая, что чистота, которую он видит вот уже который год — придумана им, что уродство вновь вернется, что демонов среди людей куда больше, чем пара-тройка, что зомби повсюду, просто они заражены по-другому.       Катер выносит его на берег и ему все равно, что его ждет. Он не боится ступать на песок неизвестной ему земли в одиночестве. Но эта земля принимает его, зовет вглубь, ведет дальше, чтобы показать что-то, что пузырится на ней одной мерзкой язвой. И где-то там, внутри этой язвы, его цель — прячется чистая девочка, президентская дочка.       Язва откликается на его появление, бьет по голове и вдевает его окровавленные руки в кольца ржавеющих кандалов. Его приковывают через блок на потолке к кому-то странному и непонятному. Он выглядит чистым, но под рубашкой рванная рана и выломаны ребра, словно кто-то вырвал его сердце и бросил медленно умирать. Рана страшная, кровавая и ребра под ней расходятся белыми осколками при каждом вдохе.       Он думает, что вполне мог бы вырвать чужое сердце и не заметить крови на своих руках, потому что ее там и так много. Он думает, что впервые видит рану, которая не гноится и не гниет чернотой, а истекает свежей кровью. Он думает, что для чистого этого непонятного слишком сильно заносит в пошлые намеки и открытый флирт; что для чистого он слишком похож на демона. И этого демона не хочется убивать.       — Луис Серра, — слова вспыхивают горьким огнем в воздухе между ними и оседают холодным перцем на корне языка.       Он не смотрит и не слышит, привыкает к тому пустому, что другие вызывают в нем, но почему-то внутренне содрогается так, что что-то в нем переламывается, как чужие кости под его руками. Может быть потому, что дурацкое «amigo» и обидное «янки» с чужих губ считывается почти ласково, нежно, сладко. Или быть может чужое имя звучит по странному свежо-правдиво. Ведь демоны не говорят правду, не улыбаются похабно и при этом честно распахивают свою душу перед ним.       — Леон Кеннеди, — собственное имя оставляет шипящее клеймо на языке и вдруг обретает смысл.       Он — Леон. Он — спасает и убивает. Он видит демонов и мертвецов чаще, чем все священники вместе взятые.       Демон удивленно улыбается, а потом трещит что-то смешивая дурацкий английский и сладкий испанский. А у Леона звон монастырских колоколов в ушах — приходится сделать вид, что он не хочет слушать.       Луис оказывается той еще крысой, но он старательно тянет на себя поводок, который успел каким-то образом надеть на его, Леона Кеннеди, шею. С другой стороны натягивают свои поводки Долг и Справедливость. Луис стоически в одиночку противостоит им, сжимая между губ сигарету, а потом притаскивает в зубах ингибиторы, словно послушная собака. Собака, которая все еще крыса, просто в увеличенных размерах и оказывается честнее всех самых чистых.       Луис нравится Эшли, но она все равно жмется к Леону, пачкаясь в чужой крови с его рук. А Луис смеется, смеется и смеется, шутит свои похабные шуточки, флиртует профессионально, донимает и тискает Леона за холку, словно не боится щелкающих у его рук клыков, не привыкшей к подобному дворняги.       У Луиса паршивое розыскное досье и выломанная грудная клетка с белыми осколками костей. Ну это если смотреть глазами Леона. Эшли говорит, что там уродливый безволосый белый шрам. Леон чует в нем демона, но не может поднять руку и пристрелить, не только потому что этот испанец может вытащить из них паразитов, но и потому что у Луиса чистые руки. Настолько чистые, что розыскное досье кажется фарсом и ложью целую минуту.       Луис оставляет их, а потом возвращается и приносит с собой припасы. Луис не прикасается физически без необходимости, не подходит ближе вытянутой руки, щурится смешливо на убийственные взгляды и держится рядом на ночных привалах. Луис готовит вкусно и сытно, что в таких условиях практически невозможно.       Ночью его грудная клетка раскрывается еще больше, но Леон не видит, потому что привык отворачиваться, доверчиво подставляя спину. Но слышит, как этот чистый демон выдыхает почти беззвучно:       — Ángel mío descendido del cielo, la belleza del mundo contenida sólo en ti hace que mi corazón, destrozado, suspire por ti. Ven a mí y juzga mi alma. Oh Santísima Virgen María, ten piedad de mí, preserva mi alma, para que sea devota de este ángel, y mi alma y mi corazón le sean entregados para siempre.       И это звучит молитвой в ночи, обращенной к небу, но неизменно опадающей на землю, к зардевшимся ушам. Леон продолжает делать вид, что не понимает ничего, что его раздражают испанские монологи, сказанные насмешливо, но раздирающие на части своей откровенностью.       Эшли смотрит на них странно задумчиво, когда они останавливаются на привал, чтобы отдохнуть от гнили вокруг. Говорит, что, когда вернется домой, выучит испанский, просто потому что ей нравится, как он звучит. Леон старается не думать о том, запоминает ли она старательно повторяемые Луисом «mi alma» и «mi corazón» обращенные клинками сразу в две груди: покрытую реальными гематомами и развороченную больным сознанием Леона.       Луис не отстает от него, когда поводок Долга тянет все дальше и дальше в гнилую стоячую воду. Луис стреляет слишком метко для ученого. Луис скалится слишком хищно, когда кто-то тянется к Леону черными щупальцами. Луис встает невидимой тенью за широкой спиной и ощущается больным жаром у левого бока. Луис зубами вгрызается в шеи тех, кого когда-то знал, разрывает глотки своими клыками, бросается вперед, словно одичавший зверь. Луис слишком самовлюблен и слишком осторожен. Луис наматывает поводок, надетый на Леона, на локоть чтобы тот не лез напролом, и тащит за шкирку тайными тропами. Долг и Справедливость почти сдаются. Гордость — нет.       Они сталкиваются лбами, скалятся друг на друга, рычат, но не бросаются. У Леона в груди паразит. У Луиса — чернеющая пустота. Они две одичавшие псины, вот только Луис — порода, гордая и надменная, а Леон — дворняга, адская смесь с волком, грызущая всех и вся, неприручаемая, но управляемая и удерживаемая поводками.       — Mi ángel de la guarda, — шепчет Луис, когда они сидят у старого лифта в этих дурацких шахтах. Где-то внизу, в пропасти, начинает гнить тело Краузера — Луис не церемонился, посмотрел снизу вверх и впился клыками в чужую глотку, получая в ответ царапины полосами, расходящимися по животу. Леон плюет на все, что знал до, и добивает свое прошлое с паразитом внутри тремя точными выстрелами в голову. Луис — демон с развороченной грудной клеткой — оказывается важнее, закоренелых принципов.       — Идти можешь? — в ответ спрашивает Леон и взваливает тяжелое тело на себя, не дожидаясь ответа — времени нет, он почти чувствует, как внутри растет и пульсирует нечто темное и чуждое, созданное этими чистыми руками и ими же в будущем уничтоженное.       — Por tu sonrisa iré al otro extremo del mundo, — радостно лепечет Луис на своем, а потом добавляет: — Пару минут и буду как новенький.       В этот раз Леон не давит улыбку и не скрывает ее от вмиг потемневшего взгляда, а потом вытаскивает их наружу.       Эшли рада их наконец-то видеть. Она мягко улыбается и постоянно трет грудь в том месте, где каких-то пару часов назад сидел паразит, а теперь алеют бинты. Леон не встает с кровати, слушая тихий разговор в другом конце комнаты. Луис учит девушку испанскому и старательно обходит свои «mi alma» и «mi corazón». Но Эшли умная, думает Леон, она уже догадалась, и теперь прячет смущенную улыбку и хитрый взгляд.       — Si me entendieras te pediría consejo, señorita, — вздыхает Луис напоследок и встает, чтобы проверит их состояния — вытаскивание паразита все еще операция не из приятных, пусть и в отличии от ножа, которым вспорол себе грудь сам Луис, лазер куда безопаснее, хоть и не менее болезненней. От рук Леона и Эшли тянутся трубки с циркулирующей по ним кровью. Луис проверяет аппараты, возится с клапанами, зачем-то рассматривает пакет с не успевающей остыть кровью.       Леон прикрывает глаза, когда горячие руки аккуратно скользят по его коже, словно считывают шрифт Брайля по гематомам и шрамам. Эшли дремлет на кушетке, укрытая кожаной курткой — ее кровь снова чиста и ей нужно просто отдохнуть. Кровь Леона тянется по трубками — она слишком густая и слишком темная, ей нужно больше времени.       — Dios mío, — говорит Луис. Леон открывает глаза. — Tu cuerpo es demasiado hermoso para eso. Y yo lo arruiné. Ten piedad de mí, estoy dispuesto a expiar mi pecado, — шепчет Луис, не поднимая взгляда и не замечая, что его слышат, не замечая расширившиеся зрачки на голубой радужке. — Amigo, да ты невероятно живуч.       Черные глаза сталкиваются с голубыми в странном переплетении неслышимого диалога. Руки замирают, не движутся. Луис нависает сверху, напряженный, изломанный, но немедленно превращающийся в того смешливого повесу, каким предстает перед всеми вокруг, но теперь его невозможно не видеть насквозь.       — Haz algo al respecto, — хрипит Леон, выламывая чужой язык, не имя силы избавится от акцента, хотя мог бы, если бы в голове не было так мягко и пушисто от недостатка крови и боли.       Луис снова каменеет, почему-то вздрагивает и распахивает глаза. Он удивлен, ошеломлен и, возможно, совсем немного на грани трусливого побега.       — ¿Me has entendido todo este tiempo? — пересушенным горлом спрашивает он.       Леон молчит и его молчание громче любого ответа. Луис торопливо накладывает новую повязку, неловко избегая прямого контакта кожа к коже. Дамский угодник — демон — оказывается несилен в разговорах по душам, не способен обличить свои мысли в ту форму, которую бы поняли, но удобно прячется за своим родным языком, когда становится совсем невыносимо. У Леона меньше опыта, больше проблем с головой и залитое свинцом сердце. Он болен. Он видит демонов среди людей, видит мертвецов среди живых, видит то, что другие не могут.       Луис заботлив и мертв изнутри — у него выломанная грудная клетка, спрятанная за шелковой рубашкой. Луис трусливо скрывается за дверью, но возвращается, неизменно смешливый, искривленный, напряженно оглядывающийся за плечо.       Они выбираются из лабораторий, почти живые, почти не изувеченные собственными эмоциями. У Луиса дрожат руки, когда он направляет пистолет прямо в грудь Леона. Голос Саддлера звучит в их головах белым шумом. Они стоят напротив друг друга — демон с душой нараспашку и убийца с самыми стальными голубыми глазами. Они убьют друг друга, так должно быть. Они одинаково скроены, но из разных материалов. И они выбрали разные пути спасения.       Звучит выстрел.       Когда-нибудь они убьют друг друга, но не сегодня.       Сегодня демон с развороченной грудной клеткой сделает шаг в бездну и будет подхвачен, чтобы не пасть окончательно. Сегодня убийца наконец ощутит крылья за спиной, чтобы суметь расправить их. Они встают плечом к плечу, потому что отчаянно хотят жить и потому что хотят, чтобы жил другой.       Остров обрушивается на них черной монолитной тяжестью, топит в холодных водах и тащит за собой в неизвестность красного рассвета. Чистые люди в форме спускаются к ним на вертолете, чтобы забрать их грязных, побитых, уставших и растащить в разные стороны: Эшли в ее чистую большую комнату в родительском доме, Луиса в слишком маленькую и не слишком чистую камеру, Леона в одиночество его собственной жизни.       Этого так не хочется, что Леон вышагивает твердым тяжелым шагом вперед, перекрывая путь к Луису — жмущемуся к нему, не боящемуся правосудия, но жаждущему еще чуть-чуть ощутить рядом живое тепло. Там, на острове, они были сильными, способными на все. Здесь — беспомощные животные, загнанные в ловушку сами собой. Поводок Долга меняет направление, Справедливость тянет куда-то в неизвестность, а тот третий и вовсе исчезает — Луис отпускает его, смиряясь со своим положением и не желая тащить за собой на дно.       Леон решает за них двоих, тянется к кобуре, перехватывает пистолет с двумя патронами в магазине. Остальные ощериваются оружием — их огневая мощь выше, но Леон не хочет никого из них убивать, да и не может. Вот только они этого не знают, потому что для них он Леон С. Кеннеди — человек выживший в свои двадцать один в Раккун-Сити будучи зеленым молодым офицером, человек, который только что, на их глазах, выбрался из ада, вытаскивая оттуда президентскую дочку и биолога, этот ад создавшего. Для них Леон Кеннеди почти живая и почти легенда, когда слово «почти» в их работе вырезается на корню из лексикона — для них никаких полумер.       Эшли замечает неладное слишком вовремя, потому что Луис уже готов сам сдаться, шагнуть вперед и самостоятельно окольцевать свои запястья наручниками. Она здесь куда сильнее, чем на острове. Она здесь имеет власть. Она, уставшая и перемазанная с ног до головы сажей, грязью и чужой кровью, вспыхивает ослепительным огнем и срывает больной голос, требуя отстать от тех, кто ее спас.       — Под мою ответственность, — говорит Леон, смотря в экран на президента холодно и прямо. Ему не страшно. Нельзя напугать того, чья жизнь — сплошная борьба в аду; того, у кого за спиной стоит демон, который вот-вот распадется на куски от тяжести собственной вины, но позволит выпустить в себя хоть всю обойму, лишь бы ни одна пуля не коснулась чистой белой кожи его angel guardián.       — Gracias, señorita, — шепчет Луис, растягивая губы в болезненной улыбке.       — Это все, что я могу, — так же шепотом говорит Эшли и вымучено закрывает глаза.       Леон между ними — стальная опора. Они приваливаются к нему, укладывают головы на его плечи и засыпают на тот краткий момент полета. Луис сквозь дрему шепчет на заалевшее ухо:       — Cuando esto termine, tendremos un perro.       Леон стойко молчит и тихо сносит напряженные взгляды сопровождающих. Он слишком устал, чтобы сейчас продолжать то незаконченное между ними. Он слишком устал, но ему просто необходимо убедиться, что они все вернутся домой в целостности и сохранности.       Вертолет поднимается в воздух, окончательно обрывая все связи с адом.

      ***

      В штаб-квартире как всегда умеренно шумно. Тут все работают тихо, но все взбудоражены. Где-то на другом конце кто-то погружается в ад на земле, выполняя очередную миссию, но в этот раз имя Леона не записано в этот список смертников. Он вышагивает по коридору тяжелым армейским шагом. Движется вперед, игнорируя всех и вся — у него есть цель и он идет прямо к ней.       Двери распахиваются перед ним, впуская в комнату. Луис сидит на диванчике и потягивает — определенно дрянной — кофе из бумажного стаканчика. У него круги под глазами и вымученная, но лучезарная улыбка, когда темные глаза сталкиваются с голубой сталью. Из-под цветастой рубашки выглядывает белый рванный шрам, но больше Леон не видит ничего — нет ни зияющей чернотой дыры, ни белых костей, ни алой плоти.       В комнате пара агентов с заряженными пистолетами и хмурыми лицами — они смотрят на Леона, словно тот бомба замедленного действия, которую им запрещено пытаться разминировать. Луис на них не обращает собственно никакого внимания. Ему становится совсем все равно, когда рядом появляется его angel guardián с такой убийственно-взволнованной аурой, что впору прятаться, а не ожидать, когда этот шторм захлестнет с головой и переломает все кости.       В комнате в момент не остается никого, кроме них двоих — жить хотят все и все слишком хорошо знают Леона С. Кеннеди, чтобы спорить с ним. Луис забывает про свой кофе и тянется всем своим существом к нему, но останавливается — в комнату входит лишний, но слишком важный человек. Женщина щурит свои глаза за очками с маленькими диоптриями, кивает сухо, поджимая напряженно губы, а потом констатирует по-военному кратко: «Оправдан с временными ограничениями».       Луис почти смеется, но благоразумно только тянет улыбку. Леон весь расслабляется, но этого бы никто не заметил, как если бы перед ними стояла стальная статуя. У них не было нормального суда, все происходило строго здесь — слишком высокая секретность, слишком большое влияние Эшли на отца, слишком много рисков, которые нельзя оставлять без внимания. Им не зачитывают ограничения. Женщина понимающе отправляет этот перечень на личный зашифрованный е-мэйл Кеннеди и сопровождает их до самой машины с молчаливым водителем.       Они едут в аэропорт, оттуда — подальше от Вашингтона, чтобы остаться в доме без любопытных соседей и знающих их людей. Им хочется отдохнуть, наконец-то избавиться от того напряжения, что преследовало их на протяжении долгих лет. Луис спит, скатившись по креслу вниз. Леон — дремлет, прижимая свое бедро к чужому, чтобы вовремя среагировать, если что-то пойдет не так. Мимо проходит стюардесса, улыбающаяся и давящая в себе зачатки сонливости — на земле уже темно, но тут, в воздухе солнечные лучи еще просачиваются на борт через маленькие окошки.       Они приземляются в маленьком аэропорту — их временное место жительства строго обговорено и согласовано. Им вообще повезло, что им позволили уехать из Вашингтона.       — Знаешь, — говорит Луис, вдыхая прохладный воздух, когда они идут к уже ожидающей их машине с двумя сумками ручной клади. — Я был почти уверен, что не выкручусь в этот раз.       Водитель передает им ключи и исчезает в толпе людей, спешащих с ночного рейса в город.       — Ты же понимаешь, что они все равно не отпустят тебя, — говорит Леон, даже не пытаясь придать голосу вопросительный тон, и открывает пассажирскую дверь перед Луисом. Тот смотрит на него долго, вымученно, но слишком счастливо для человека, который теперь очень долго будет под прицелом всевозможных силовых структур.       — Ya veo, — кивает Луис и забирается в машину. Леон закидывает сумки на заднее сидение и садится на водительское. Они едут в молчании, слушая какую-то хитовую попсу на первой попавшейся ночной радиостанции. Луис смотрит в окно на незнакомые ему улицы чужой и холодной страны. Леон слишком сильно стискивает пальцами руль.       — Через полгода, когда тебе дадут послабления по перемещениям, мы бы могли уехать в Луизиану, — неожиданно произносит Леон, отчего Луис чуть вздрагивает, вырываясь из охватившей его дремы.       — О чем ты? — зевает он, и подпирает щеку кулаком, посматривая на идеальный профиль.       — Я предлагаю уехать, — спокойно повторяет Леон, бросает быстрый взгляд вправо и снова смотрит на дорогу — ехать в ночь, после слишком напряженного дня плохая идея, но оставаться в Вашингтоне стало слишком невыносимо.       — Почему именно туда? — уточняет Луис, ему становится любопытно, потому что Леон напряжен, и каждая линия его тела вопит о том, как он смущен своими словами — никто бы другой не заметил, но Луис теперь видит его насквозь.       — Там… — Леон сглатывает. — Там мой дом.       Луис обрывает себя, потому что шутить не хочется. Леон слишком искренен сейчас и слишком напуган чем-то. Это нельзя ломать глупыми фразочками.       — Там может быть не слишком обжито, но за полгода можно успеть сделать ремонт, — продолжает Леон, все еще делая вид, что его не сверлят нечитаемым взглядом. Машина несется на скорости, которая опасно стремится к запрещенной и даже смертельной. Но у них двоих выработался иммунитет к страху перед смертью. Они боятся другого — того, что выкручивает им суставы и отключает голову.       — О, маленький домик в Луизиане, где ты вырос, — растерянно бормочет Луис, переводя взгляд на дорогу, подсвечиваемую фарами. — Это хорошая идея, mi corazón.       Леон молчит какое-то время, а потом говорит, чуть напряженно:       — Не маленький и не домик.       Луис не спрашивает. Он просто не знает как.

      ***

      Их дни тянутся патокой, буднями скучными и пронизанными болезненным ощущением адреналиновой ломки. К ним наведываются иногда в гости смотрящие агенты, проверяющие, что Луис не устроил в подвале очередной филиал «Амбреллы» и не сделал Леона своим подопытным. В этом на самом деле нет никакого смысла, думает Леон, стальным взглядом следя за очередным проверяющим, словно тот в любой момент обнажит оружие и попытается убить их.       Луис говорит, что это все его ПТСР. Они вместе уже прошли всевозможные этапы реабилитаций, но с головой у них не в порядке — кошмары преследуют по ночам, заставляя вскакивать на постели, и они спят в соседних спальнях, не закрывая двери, вслушиваются в тишину, заполняемую их общим бытом. У Леона под подушкой его армейский нож и пистолет на тумбочке. У Луиса тоже под подушкой нож, но стащенный с кухни — оружие ему не полагается из-за ограничения.       Леон встает раньше, готовит им завтраки и долго стоит под ледяным душем, чтобы прийти в себя после долгой ночи без сна. Луис берет на себя обеды, вспоминает испанские рецепты, какие только может, лезет в интернет за новыми, учитывая немые желания непривередливого Леона и старательно выучивает чужие привычки. Леон в их тандеме за правильность и здоровье, Луис — за яркие воспоминания и жгучий перец в постном блюде. Они перемешивают друг друга, вплетая себя в противоположные характеры и полосуют лезвиями по старым ранам, выпуская из них гной, чтобы в этот раз правильно залечить чужие пороки.       Луис смотрится в зеркала и танцует в их гостиной под одному ему слышимую музыку. Леон игнорирует любую отражающую поверхность и сам придумывает мелодии под чужие движения. Это неправильно, но чувствуется слишком органично. Они вместе выпроваживают незваных гостей из их дома и подолгу задерживаются на общем диване по ночам, лишь бы не идти в пустые постели, чтобы до боли в глазах потом всматриваться в потолки.       Леон улетает в Луизиану на несколько дней. Луис — уходит спать в его комнату. Леон сталкивает их телами за ужином. Луис — тянет на второй этаж. У Луиса в комнате большое зеркало в пол и он заставляет Леона смотреться в него, пока руками стирает пятна невидимой крови с его белой кожи и губами расчерчивая новые узоры, которые смогут увидеть другие — это знак их начала и конца.       Луис называет его своим ангелом, и требует, чтобы он верил в это. И Леон начинает верить, молчаливо приписывая себя к рангу ангелов смерти. Луис молится ему во спасение своей души, стискивая пальцами белую кожу до синяков, сплетается испанским и американским, вырывая из своей цельной груди куски плоти, чтобы позволить залечить эти раны голубым глазам.       У Леона нет сил на их выдранные из лап смерти жизни, но он сцепляет зубы и вплавляется в смуглую кожу всем своим существом, чтобы утром отодрать себя от него, оставляя оплавленную плоть на чужом теле, а вечером позволить Луису растечься на нем огнем, забираясь в каждую трещину изъеденной коррозией кожи. Это ощущается лихорадкой, но лихорадка — признак его собственного исцеления.       Луис — биолог и он говорит, что иногда их тела готовы убивать себя, лишь бы избавиться от заразы. У их тел нет инстинктов самосохранения, нет предохранителей, чтобы остановиться и перестать сжигать себя заживо, пытаясь избавиться от вируса. Луис — демон во плоти, и он шепчет, что готов молится на Леона вечность, лишь бы тот не прекращал выжигать их обоих изнутри.       Леону почти болезненно не хочется этой лихорадки, он хочет оставить кровь на своих руках и лопающиеся от каждого горячего испанского взгляда язвы на своей душе.       — Для демона ты слишком часто молишься, — как-то говорит Леон, и Луис смеется, но как-то слишком горько.       — А представь, какого мне было в детстве, когда в католической школе меня заставляли это делать каждый день, — усмехается он, а потом почти неслышно добавляет себе под нос: — No me equivoqué.       Луис — демон, отомстивший тем, кто заставлял его вставать на колени перед претившим ему распятием. Он создал для них новую веру, чтобы поставить на колени их, но не учел, что месть — обоюдоострый клинок, вонзившийся и ему в грудь, заставляющий пасть в ноги тому, от кого отвернулся. Луис — демон, взявший в руки обжигающий его суть меч — божественное орудие — чтобы исправить то, что натворил, но не справился и послушно взмолился во спасение не себя, а тех людей, кого еще не тронула его ошибка, вырвав из груди свое сердце и бросив его на алтарь спустившегося к нему ангела. Ангела, что считал себя мертвецом, пока не поглотил поданную ему жертву живого искупления и не услышал молитву, возданную ему одному.       — Я настолько не отвратителен в твоих глазах, что ты даже смеешь приникать ко мне своими губами? — сладко тянет Луис, когда Леон прикрывает глаза и пытается не сойти с ума от собственного отвратительного образа в зеркале. — Oh, tu santidad es en verdad magnánima con una criatura tan repugnante como yo.       — Ты чище, чем большинство людей, которых я видел. Estás más limpio que yo, — признается Леон, впечатывая поцелуй в белый шрам на залеченной им же груди. У Луиса рвется душа на мелкие лоскуты от этих слов и сносит крышу от боли того обрушившегося на него осознания — его ангел не видит той своей красоты, что привлекает всех вокруг, а в себе Луис видит слишком много незаживших пороков, чтобы хотя бы немного приблизиться к его новому божеству.       Но вот они, сплетают свои тела, души, сердца, судьбы, заставляют друг друга смотреть на мир своими глазами, чтобы показать иную картину, наполненную иной красотой. Луис никогда не приблизит себя к Леону достаточно близко, чтобы почувствовать себя его ровней, но будет рядом, пока это будет поддерживать в них обоих биение неровного пульса.