Я в порядке

Тяжело, пожалуй, точно сказать, когда началась эта история. Может быть, весной долгого и в чем-то безысходного девяносто шестого года, а может, ещё до того, когда ни один из них не догадывался, как глубоко можно потеряться внутри себя. А может, некоторым людям изначально суждено совершать ошибки, которые не исправить. Пятый курс был утомлён подготовками к СОВ и бесконечными репрессиями Амбридж, которая, вдобавок ко всему прочему, отстранила от квиддича близнецов Уизли и Гарри, лишив последнего единственного беззаботного занятия в этом году. Впрочем, рефлексы ловца, как ни странно, Гарри не покидали от отсутствия практики. Так, после одного из особенно скучных уроков по истории магии, где профессор Бинс в своём вечном равнодушно-монотонном ритме вновь и вновь рассказывал им о войне гоблинов, Гарри, сам того не желая, в последний момент ухватил за шиворот неожиданно решившего соскользнуть вниз по лестнице Драко Малфоя. Неумышленно, конечно, скорее поддавшись чистому рефлексу. В противном случае точно позволил бы белобрысому слизеринцу пересчитать своим носом все каменные ступени. И в тот момент, испытав мучительный укол неловкости от самого факта прикосновения, Гарри тут же отдёрнул руку, уже внутренне подготавливаясь к очередной порции надменных выкриков и кривляния, но… Ничего не последовало. Малфой не огрызнулся, не повернулся, не попытался изобразить свою привычную гримасу презрения. Он, словно не заметив прикосновения вовсе, медленно спустился по ступеням, вцепившись в перила, и тут же осел на каменный пол, уронив голову на колени. Гарри от удивления даже замер на пролете, но его тут же утянул за собой Рон, торопившийся попасть на обед, пока остальные не разобрали жареного цыпленка. На шестом курсе Малфой на занятиях почти не появлялся, присутствие его стало почти эфемерным, и, видит Мерлин, даже призраки в коридорах были заметнее. Он почти не показывался в компании друзей, бросил квиддич, не хохотал за столом, не выбрасывал насмешливых реплик. Он странным образом исчез в серости будней, почти растворившись в равнодушной рутине ученических дней. И Гарри, в ту пору страдающий от собственного нетерпения, безуспешно выискивал его имя на Карте Мародёров, и, в общем, почти всегда безрезультатно. Изредка Малфой мелькал в слизеринском подземелье, в коридоре или где-то в библиотеке, но чаще его не было вовсе. По теории Гарри, тот явно что-то замышлял, и ему жизненно необходимо было знать, что именно. Даже в редкие моменты, когда Гарри удавалось застать его в Большом зале, тот просто сидел, отрешенно ковыряясь вилкой в давно остывшем субботнем ужине и не выказывая ни капли интереса к чему-либо из происходившего, и будто уйдя с головой в топь собственных мыслей. Выглядел тот неважно. Гермиона, с тревожной привычкой замечать то, от чего другие отмахивались, не раз говорила, что Малфой, возможно, болен. Слишком уж осунувшийся, кожа и волосы потеряли фирменный лоск, под глазами залегли глубокие тени. Гарри не слушал. Не мог, потому что знал: Драко Малфой точно что-то замышляет, скрывает, прячет под этим облупленным фасадом, вводя всех в заблуждение. Он-то точно видел его насквозь. Лишь однажды, возвращаясь в спальню непривычно длинным маршрутом, Гарри оказался у двери преподавательской, откуда в полутьме доносились обрывки разговоров. Тяжёлая дверь, чуть притворилась под лёгким порывом сквозняка и обрывки чужого разговора, невольно донеслись до его ушей. — Лучше обратитесь к специалистам… — послышался одновременно строгий и встревоженный голос профессора МакГонагалл. — Мальчику нужна помощь, вы своими руками кладёте своего ребёнка в могилу. Если так продолжится, школа будет вынуждена принять меры. Гарри тут же шмыгнул за ближайшую колонну и внимательно прислушался; к голосу Макгонагалл добавились другие — глуховатый, тяжёлый баритон Дамблдора, насмешливое хмыканье Снейпа, но их слов он разобрать не мог. — Только мне решать, что лучше для моего сына. Раздались торопливые шаги, звон каблуков по кафельному полу, и дверь распахнулась шире, выпуская высокую светловолосую женщину в чёрной мантии. А Гарри, потрясённый, долго смотрел ей вслед, пока та, с каждым шагом всё больше растворяясь в полутьме коридора, не исчезла окончательно. В школу вызвали мать Малфоя? Интересно, в честь чего? Хотел бы он знать, о чём они говорили. Но мысли его, словно вязкая холодная жижа, текли медленно, тяжело, не давая найти ответа. Конечно, его Гарри тогда так и не получил — да и, по правде говоря, не до того было. Он так и продолжал следить за Малфоем, теперь уже с удвоенным усердием. А потом случилось то, что случилось. И всё благодаря Драко Малфою — проклятому, замаранному по горло в грязных делах, трусливому мальчишке, который, в конце концов, всё-таки пустил Пожирателей смерти в стены Хогвартса, сломав навсегда ту зыбкую безопасность, что ещё теплилась в жизнях учеников. И тогда Гарри сам себе поклялся, что, черт бы его дери, лучше бы Малфой исчез с его пути навечно, потому что если он ещё хоть раз в жизни увидит это самодовольное, жалкое в своей напыщенности выражение лица, то Сектумсемпра соскользнёт с его палочки уже не по неопытности, а с пугающей ясностью намерения. И всё-таки, вопреки всему, они встретились. Тогда в мрачных, липких от страха стенах мэнора, пока Малфой вглядывался в его лицо, пытаясь узнать в искаженном жалящим заклинанием человеке Гарри Поттера, сам Гарри не узнавал того, кто стоял перед ним — настолько ничего живого в нем не осталось ни внешне, ни морально. Когда-то идеально сидевшая одежда висела, щеки впали, губы были синеватого цвета. И все движения его были судорожными, будто у затравленного животного. В Драко Малфое более не осталось ни капли той уверенности, которой он славился когда-то. И все же Гарри ждал, что скажет всем его имя, и его тонкие губы растянутся в знакомой язвительной ухмылке, означающей абсолютное торжество. Но он солгал. Чертов Драко Малфой помог ему. Мир сошел с ума. Но Гарри было совсем не до него. И вдобавок все прошлые обиды и поступки были слишком тяжелыми, чтобы позволить себе хоть каплю сострадания к такому человеку. И только когда толстые каменные стены дрожали, а воздух раскалялся густой лавой, скручивая лёгкие, наполняя всё пространство запахом близкой гибели. Когда вспыхивали всё новые языки адского пламени, где-то слышался грохот и треск рушащихся конструкций, норовивших сию секунду обвалиться, Малфой, почти не шевеля губами, с невероятной скупостью человека, которому уже нечего терять, произнёс: — Ты мне нравился. И, не дожидаясь ответа, не оборачиваясь и не смотря Гарри в глаза ни мгновения дольше, он бросился бежать туда, где выхода не было, а языки пламени только сгущались, будто хотел этим подвести последнюю во всех смыслах черту. Потом многое стерлось, разбилось, рассыпалось под обломками прошедшей войны. И также строилось вновь. Медленно, с неловкими словами, с долгими молчаливыми взглядами, попытками что-то изменить и за что-то извиниться. И с тяжёлым, больным пониманием, что каждый из них утаивает в себе слишком многое, чтобы когда-либо быть по-настоящему понятым. И всё же в обожжённой войной тени Драко Малфоя навсегда умер тот шумный, высокомерный мальчишка, что когда-то верил в собственную исключительность и талант.