Я в порядке

Другие люди, по его мнению, были слабовольны и безобразны в своей импульсивности. Они не могли сдержать смешок, когда веселье было неуместно, не могли заставить себя сесть за занятия, чтобы успешно сдать экзамены, и не выкинуть чего-нибудь этакого, когда особенно хочется. И, конечно, они не могли отказаться от любимого десерта после сытного ужина, от бестолковых посиделок с друзьями в кафе, шоколадных конфет и сочной, жирной, блестящей от масла запеченной индейки на Рождество, политой сверху густым соусом из клюквы. От пирожных с блестящим кремом и мучительно манящим запахом ванили, теплого хлеба, который, когда разрываешь руками, парит, и корочка хрустит под пальцами. И всего этого, что иронично, было в его жизни в недозволительном изобилии. И карамельные орешки, с которых приторная карамель капала на пальцы, чай с бергамотом, который стыл, будучи забытым на столе. И всё, что он мог бы захотеть, было бы исполнено. Вряд ли кто-то замечал, насколько много он думает о том, что съесть, где съесть, с кем. Что ждет его на завтрак, обед и ужин. И даже на перекус. И, конечно, что приготовить на праздничный ужин, в каком порядке подавать блюда, как сочетать их по цвету и текстуре. Что-то следует подать в первую очередь — горячее или холодное, что должно стоять на столе, как правильно поджарить говядину до состояния идеального медиума, а как аккуратно приготовить спаржу, чтобы не переборщить с текстурой и вкусом? Как не допустить, чтобы свежие ягоды потеряли свой блеск, создавая визуальное несовершенство? И, конечно, надо не забыть, какой вилкой что есть и из какого бокала пить, потому что каждый нюанс имеет значение. Вот бордо никогда не подают в рюмках для шерри, а шампанское — только в узких флейтах, причем строго определенной температуры. И ни одна ошибка не допустима. А Драко не был исключением. Он знал вкус жареных персиков в мёде, знал, как теплый тыквенный суп обжигает язык и пахнет детством, знал, как сочится сок из запеченной утки, когда неспеша режешь её ножом. Он любил яблочный пирог с корицей, именно тот, что готовила мать, с идеально хрустящей корочкой и ноткой корицы. И в этом было какое-то мягкое воспоминание о детстве, почти нечестное по своей теплоте. Вкус этот и казался таким особенным, может, от давности воспоминаний или от редкости самого момента, смазанного за бесконечностью школьных ужинов и однотипных блюд, приготовленных домовиками мэнора. И в иной раз, ковыряя вилкой запеченного лосося, он страдал от невозможности встать из-за стола. Иногда, разглядывая других, он замечал, как чужие рубашки натягиваются, брюки едва сходятся на талии, и в эти моменты на губах появлялась тень усмешки. Не злорадной, нет, скорее какой-то глубокий, тревожный ужас шевелился внутри и кричал истерично. Он видел, как люди вокруг разговаривали с набитыми ртами, облизывали пальцы и вытирали эти самые пальцы о хлопковые салфетки, не замечая, как капли уже испачкали их одежды. И все говорили о вкусах, обсуждали текстуру соусов, количество специй и из мяса какого откорма готовят в самом деле лучшие стейки, будто такие тонкости имели значение. В детстве в такие моменты растерянности он поднимал взгляд на мать и неизменно видел, как она подносит к губам чашку, наверное, уже остывшего кофе и с дежурной улыбкой хвалит убранство, за всё время так и не коснувшись десерта, пока на чужих тарелках крем давно был размазан по фарфору, а на иных уже громоздились новые порции. Тогда и Драко отодвигал свою тарелку. В отличие от других, он мог отказаться от любимого десерта. Мог контролировать собственные желания. Он мог быть выше этого. И он был выше этого. Жизнь на Гриммо текла неизменно вяло. Каждое утро, разлитое в холодных оттенках лондонского предрассвета, неумолимо перетекало в столь же серый, безликий вечер, выстраиваясь в долгую череду дней, обволакивающих их в холодное безвременье. Гарри вставал рано, еще до того, как серый Лондон обликался в подобие красок, до первых криков птиц, далёкого гула метро и проблеска света на мутном стекле. И всё терял счёт времени в отчётах, миссиях и бесконечных совещаниях, оставляя едва ли что-то для кого-то другого. А у Драко всё было ничуть не лучше. Он вяло цеплялся за обязательства учёбы, то и дело пропадая то на занятиях, то в библиотеке самого дома, лишь время от времени появляясь на глаза, будто чувствуя острую необходимость напоминать о себе. Такую же необходимость он чувствовал всякий раз, когда будто бы невзначай жаловался на то, как его сон потревожил, потревожил скрип половиц на другом этаже, завывание ветра за окном или шум машин, хотя ближайшая дорога была в нескольких минутах ходьбы отсюда. И всякий раз Гарри кивал согласно, хотя, очевидно, ничего из этого не замечал. Очередной вечер Драко потратил на перебирание собственных конспектов, определенные моменты выписывая вновь, дополняя, доводя до совершенства. Чёрное перо в пальцах тихо скрипело, вырисовывая безупречные, изнурительно каллиграфичные буквы. За собственными мыслями он и не заметил Гарри, который, ещё не успев стряхнуть с плаща холодные капли дождя, замер на пороге. И лишь спустя долгий, глубокий миг неподвижности Драко поднял голову и, быстро встретившись с ним взглядом, тут же выпрямился. — Я оставил ужин на столе, — бросил он, вновь погружаясь в кипу исписанных листов. — Не составишь мне компанию? — спросил Гарри, проходя в комнату. — Я уже ужинал, — прозвучало безо всякой окраски. А потом, после слишком длинной паузы, он добавил, будто чувствуя острую обходимость прояснить. — Кое у кого с курсов был день рождения. Ходили в кафе, так что я не голоден. Может быть… завтра. — Ты, кажется, называл всех там идиотами.        — Это не значит, что я откажусь от предложения немного повеселиться. — заключил Драко, и ложь осела пеплом на языке. Но он только зарылся глубже в плед, натягивая его выше на плечи и мучаясь от невозможности согреться, пока пламя в камине отбрасывало свои искры опасно близко с многолетними талмудами, разложенным на кофейном столике. — Я тут слышал, — рассеянно протянул он, пытаясь заполнить образовавшуюся тишину. — Паркинсон, кажется, открыла лавку с мантиями. Представляешь? Гарри, не торопясь, прошёл в гостиную, бросил на него папку с бумагами и сел напротив. Губы его изогнулись в тени легкой улыбки. — Может, сходим? — предложил он. — Если хочешь конечно. Но Драко только отвёл глаза, сразу сделав вид, что сосредоточен на содержимом пергамента в его руках, и чуть покачал головой. — Нет нужды, — сухо бросил он. — У неё ужасный вкус. Сомневаюсь, что там есть хоть что-то лучше наволочки на эльфа. — И все же завтра выходной. — Упрямо продолжил Гарри. — Можем просто прогуляться. — Посмотрим. Дел много. А дел у них обоих и вправду было много. Драко зарывался в учёбу с тем же непередаваемым остервенением, что и Гарри в измятых бумагах с печатями Министерства и бесконечных миссиях, на которых он мог пропадать днями, даруя Малфою столь разрушительное время без присмотра. В этих страстных, вечных попытках спастись от себя оба они лишь сильнее запутывались. А началось это, наверное, курсе на пятом. Может, на шестом. В тех глубоких, растрескавшихся пластах прошлого, которые, сколько ни старайся, никогда не канут безвозвратно, оставаясь под кожей зудящими шрамами. И все же Гарри просто садился рядом. И тогда к стопке с заметками Драко прибавлялись министерские отчеты, пахнущие канцелярской бумагой и дешевыми чернилами. И все пространство вокруг затягивалось тем странным, густым ощущением, когда невозможно определить, кто о чем думает на самом деле. А губы накрывали чужие. Пальцы сплетались, руки скользили по коже, проходились по ребрам и острой линии позвоночника, зарываясь в волосы, поцелуи стыли где-то на уровне шеи, прерывистое дыхание опаляло кожу, там и оставаясь, застывая, не двигаясь дальше. И в такие моменты он позволял себе будто ненамеренно опереться лбом о чужое плечо, и каждый раз обиженно закусывал губы, ничего не говоря. Потому что нет толка доказывать, что он не рассыплется, как фарфоровая статуэтка, если надавить сильнее. Но всё это смазывали разговоры. Долгие, бесконечно долгие разговоры ни о чем и обо всем одновременно, тянущиеся до того момента, пока веки сами собой не начнут поддаваться усталости. Камин отбрасывал теплые блики на навсегда промерзшие стены старого дома, в котором даже жарким летом зубы иной раз стучали от холода. Чужая кожа была мягкой, необходимо теплой. И в этом обманчиво согревающем, зыбком полусне казалось, что, возможно, всё ещё может быть нормально. Временами действительно становилось немного легче. Не навсегда, но как будто мир, устав от собственных гроз, делал паузу. И тогда что-то внутри Драко оттаивало. И думалось, что, может, теперь что-то будет по-прежнему. И тогда дни их наполнялись обсуждением бессмысленных глупостей, вроде того, как именно пахнет дождь, который идёт второй день подряд, и почему чай в керамической кружке всегда вкуснее, чем в стеклянной. Смехом над корявыми зарисовками в ежедневнике, прогулками по Лондону с его бесконечностью магазинов и улиц. В такие часы болезнь отступала. Притихала. Пряталась в самых дальних углах его сознания, оставляя после себя только лёгкую тревогу. Но попыток жить нормально никогда не хватало надолго. Это было как строить замок из песка в тот момент, когда под ногтями уже ощущается приближение морской волны. Каждый раз стоило только подумать, что вот — теперь будет легче, — и что-то невидимое ломалось внутри, точно стекло под пальцами. И дом наполнялся криками, хлопающими дверями, глухой тишиной, которая наступала после. И каждый раз из-за пустяка, случайного взгляда, от неловкой фразы, от малейшего жеста, который вдруг попадал по живому. — Я просто боюсь, что однажды ты не проснёшься, — объяснял Гарри мучительно спокойным тоном, в очередной раз стоя в дверном проеме и не решаясь подойти ближе. — Не надо, Поттер, — отозвался Драко. — Я не хочу это обсуждать. Я не просил. Не смей. После таких разговоров он надолго замолкал. Мог сидеть где-то в библиотеке, зарывшись в шерстяной плед, и часами не сдвигаться с места, как если бы, сидя там, он смог бы избежать того, что было внутри. Время от времени он садился за старое фортепиано в дальней комнате, и длинные пальцы скользили по клавишам, чтобы заполнять пустоту между стенами, забить гул мыслей фоновым шумом, пока рана от неосторожных слов не перестанет резать под рёбрами, и он не сможет сделать вид, что ничего не случилось. Бывали дни, когда он действительно пытался. Тогда обычно становилось слишком тошно от существования в нем собственных больных мыслей, и он вставал рано, еще до рассвета. Переодевался, стараясь не обращать внимания на то, насколько бесформенно сидит одежда. Ел что-то наспех, чтобы только не вызывать вопросов. Шёл на занятия и просто сидел там, глядя сквозь преподавателей и других студентов, как будто всё происходящее разворачивалось где-то вне его. Это не помогало. Он не мог. Жизнь просто не имела вкуса. Была пресной, как еда без специй. Всё это было выше него. Чувствовалось как клетка в голове, выход из которой есть, но замочный ключ лежит так далеко, что дотянуться невозможно, и остается лишь ощущение, как если бы твоя жизнь и не была твоей. Ты застрял, закован в это время, которое и не идёт, и не останавливается, а только для других жизнь не останавливалась ни на секунду, пока ты застыл в тягучем безвременье. И едва ли он мог это изменить. Тело и разум будто больше не в состоянии были взаимодействовать друг с другом, потому что лицо, отражающееся в мутных зеркалах, он не мог воспринимать как себя. Это не был Драко Малфой. Не он, не его жизнь. Это всё происходит не с ним. И это уродливо красивое отражение было ему отвратительно, и смотреть было невыносимо, как невыносимо было от бесконечной чужой жалости и навязчивых, непрошеных советов, что бесили больше всего. А в ответ он мог только бесконечно кусать собственные губы, стараясь придать бесцветному синему оттенок жизни. Отчего кровь, бывало, проступала, стоило переусердствовать, и он вытирал её краем рукава, как будто это было что-то обыденное. Наверное, это с ним что-то не так. Какая-то жизненно важная часть его была потеряна настолько, что образовавшаяся пустота убивала его изнутри. Но правда для него была устроена так, что Драко Малфоя можно было любить или ненавидеть. Но никак не жалеть. Никогда. Он не прощал этого и Гарри, обрывая на малейших намеках. Потому что жалость — это всегда про чужое превосходство. И, что ужасно, никто не понимал, что ему не нужно это. Ему ни жалости, ни пустого сочувствия не надо. Он не мог с этим жить. Он и сам бы себя не пожалел. И в противовес бесконечному волнению и попыткам помочь даже в мелочах он даже невольно пытался доказать, что его сил хватило более чем на всё. Он зацикливался на каких-то занятиях. Мог днями расставлять книги по цвету, по авторам, протирать перья, переписывать те же строки снова и снова, листать учебники, заучивать заклинания, которые уже знал. Всё, чтобы хоть на что-то направить руки, но чаще вещи из его рук только забирали, откладывая в сторону. И Драко сопротивлялся только для виду, потому что когда сзади, на выдохе, чужие руки мягко обнимали, а подбородок устраивался на плече, желание проиграть вдруг оказывалось сильнее. — Всё хорошо, — лгал он, не зная, кого именно пытается заставить в эту ложь поверить. В иные моменты не мог за целый день заставить себя даже подняться с постели, всё лежал, сжимая пальцы до онемения и упиваясь чувством собственной разлаженности, и думал, что, может, безумие — это наследственное. Бывало, он пропускал занятия, не желая показываться. Чувствовал, как его эго сошло в нечто совершенно ничтожное в своих размерах, и что есть он, что нет, никому никакого дела, никто не заметит. Он не знал, как всё зашло так далеко. Хотел бы знать, но ответа не было. Он не заметил, как попытка спастись от происходящего вокруг безумия стала болезнью, въевшейся в самые кости. А главная ирония в том, что когда он действительно кричал о помощи, никто не обратил внимания, когда помогать стало уже нечему, все вдруг начали беспокоиться, и видит Мерлин, он не хотел делать больно никому, кроме себя, но от чужого волнения ему становилось еще более тошно. И все эти ссоры, наивные уговоры, попытки что-то изменить только глубже его закапывали. В какой-то момент он просто стал всеобщей проблемой, хотя он просто хотел исчезнуть. Или, может, наоборот, хотел, чтобы кто-то обратил по-настоящему на него внимание. Да и это, в общем-то, не важно, потому что сейчас он уже ничего не хотел. А письма от родителей всё приходили, каждое аккуратно сложенное, с ровными углами и запаянное фамильной печатью. И всё же он не открывал их сразу. Иногда вообще не открывал. Но хранил, аккуратно складывая в ящик стола, где уже пылились старые школьные фотографии и значок старосты, от которого веяло чем-то почти смешным в своей неуместности. Заставить себя ответить он не мог, потому что не знал, с чего начать и стоит ли вообще. Потому что не с самыми теплыми словами он собирал свои вещи. А теперь просто не хотел смотреть им в глаза, знал, что ничего, кроме сожаления, в них не увидит. И всё же письма приходили с мучительной, почти нарочитой регулярностью. Будто они боялись, что если не будут писать так часто, то однажды сова вернётся с письмом в когтях, так и не найдя получателя. От этого становилось только хуже. И перед абсолютной тишиной дома в его ушах все равно живо звучали моменты, когда мать и отец ссорились, даже не между собой, а просто не в силах найти выхода из того бессилия, в которое их загнали последние годы, и часть его вины в этом жгла сильнее голода. А тот странным образом смешивался с отсутствием всяких чувств. Потому что голод в своей абсурдной двойственности присутствовал всегда и одновременно никогда и был так странно похож на мутное чувство пустоты, которое поначалу казалось чувством, но потом перестало быть хоть чем-то определяемым. Он чувствовал себя отвратительно, когда был голоден, еще хуже, когда поел. Будто тело физически отказывалось существовать, как отказывалось воспринимать всякую еду без мучительной смеси тошноты, тяжести и отвращения к себе. А он садился за стол просто потому, что так нужно, ради тихого, ничем не заслуженного права остаться здесь, в этой комнате, в этом доме и, может, в этой натянутой иллюзии нормальности. Медленно и методично он ломал несчастный субботний ужин на мелкие кусочки, убирал на края тарелки всё, что ему не нравилось, оттягивал момент до последнего, пытаясь перевести внимание на обсуждение новостей. И всё же что-то надо было проглотить, чтобы не вызывать лишних скандалов. Чтобы завтра проснуться, потому что это была слишком долгая игра, чтобы когда-то ее закончить. Он был голоден в конце концов. Наверное. И иногда даже заставлял себя доедать до конца. Но чаще нет. Никогда не при ком-то по своей воле. Почти никогда. Хотя сам не знал, почему взял это в принцип, зачем создавал лишние проблемы. Просто при ком-то держать контроль гораздо легче, чем когда ты один. Только вот он дошел до момента, когда, если никто не видел, как ты встаешь из-за стола с пустой тарелкой, значит, ты не ел. И неважно, правда это или ложь. Веса его слова уже не имели. Он просто не мог остановить тот кошмар, который сам же и создал. Он помнил вкусы того, что ему нравилось. Вспоминал, как в детстве любил сливочные булочки из булочной в Диагон-аллее, обсыпанные сахарной пудрой и с тонкой, едва хрустящей корочкой, расползающейся в пальцах тёплой крошкой. И однажды Гарри, будто нарочно издеваясь, принес такие в бумажном пакете, пахнущие детством, спокойствием, местом, где его больше не существовало. Он тогда чуть не расплакался от соблазна, от какой-то бессильной ярости на самого себя. Но так и не попробовал. Положил на край стола и заставил себя отвернуться. И всё думал. Хотел узнать, действительно ли они такие вкусные, как он помнил, или собственное воображение пытается соблазнить его, приукрашивая детали, только чтобы заманить обратно в ту детскую иллюзию? Если ему откусить всего кусочек. Только чтобы узнать, так ли это. Если откусить… Но ведь стоило бы только сделать это — и, возможно, весь его контроль падет прахом. И все же, выбирая из того, что ему все равно придется что-то съесть, он никогда не остановится на сливочных булочках из булочной на Диагон-аллее. Нужно что-то с меньшим количеством калорий, более полезное и не такое соблазнительное. Нужно было что-то нейтральное, безвкусное, непритягательное. Кто вообще решил, что еда должна приносить удовольствие? Его срывало, как бы он ни пытался прятаться от всякого соблазна. В какой-то момент в голове что-то переключалось, будто сознание отчаянно пыталось спасти тело от собственного хозяина, и тогда полное отсутствие всякого аппетита сменялось голодом без насыщения. Он мог стоять у плиты, смотреть, как закипает молоко, как мягко запотевает стеклянная крышка, как пар струится вверх, пока он резал хлеб, оставляя на доске мягкие следы, натирал сыр, искал специи. И вот масло начинало пузыриться на сковороде, сыр плавиться, края его карамелизовались, обугливаясь чуть-чуть, до идеального хруста. И в этот момент, когда запах поджаренного хлеба, тёплого жира и пряных трав поднимался в воздух, его тело холодело изнутри, потому что вкус был слишком настоящим, слишком плотным, чтобы можно было оставаться в стороне. И он брал вилку только чтобы проверить, достаточно ли специй. И пробовал. Сначала один раз. Но, вкусив, он не смог остановиться. Рука тянулась снова. И снова, ещё раз, и ещё. Сыр липкий, тянулся за вилкой, обжигал небо, но он ел. Жадно и быстро, будто боялся, что кто-то отберёт, а он уже и не различал вкуса. И он ел, пока не становилось тошно, пока голова не начинала звенеть, сердце колотиться бешено. Всё до подряд и болезненной рези в желудке. Но все его мысли, все сомнения исчезали в момент, когда он чувствовал, как сыр растекается по нёбу, как хлеб становится мягким, а шоколад буквально тает, а тыквенный сок, который казался слишком густым, оставлял остаточный сладкий привкус. И все равно что пальцы липкие. Он давился, кашлял, но продолжал. Потому что, когда остановится, станет хуже. Потому что, пока ел, ничего не чувствовал, кроме еды. А потом что-то отщелкивало обратно. И приходила пустота с примесью паники. Дыхание вырывалось рваными вдохами. Он чувствовал, как грудь тяжело поднималась и опускалась, как боль в животе становилась тянущей, пока невыносимое чувство тошноты подступало к горлу. И тишина такая, что кажется, он оглох. Только биение сердца, ощущение, как тело гниёт изнутри, а может, и он сам. Он не мог пошевелиться. Или не хотел. И с каждой секундой боль душевная становилась физической, превращаясь в слабость, в тупую боль в боку, словно внутренности превратились в камень. И на всё это у него не хватало реакции сильнее, чем молчаливый ужас. Он не говорил об этом с Гарри. Потому что если рассказать — это станет реальным. А пока оно молчит — можно делать вид, что всё просто немного сложно. Что всё не вышло из-под контроля. И всякий раз, говоря, что ему дурно и ужинать он не будет, он встречался с взглядом, в котором какое-то мучительное беспокойство мешалось с недоверием. И при всем при этом не проходило и дня, как он снова появлялся на кухне. Было нечто спасительное в готовке. Он был так близко к еде, контролировал ее, контролировал себя. Это увлекало, позволяя не думать. Лезвие ножа мягко входило в плоть фруктов, скользило по кожице яблока, ловко счищая её спиралью, пока на сковороде жарились тосты. Мягкие, золотистые, с трещинами, в которых скапливалось сливочное масло, и это масло начинало пениться, шипеть, впитываться в пористую структуру мякиша. А сверху вновь ложился сыр, плавился неровно, все равно стекая с одного из краев. Он готовил, сознательно зная, что не попробует ни куска. Иногда готовил и всё выкидывал. Или убирал всё, не попробовал, потому что завтрак отлично заменял кофе и таблетки. И как в отместку над издевательством над собственным телом моментами Драко ощущал, силы стремительно покидают его, и он едва ли может остаться в равновесии. Ноги начинали подкашиваться, перед глазами мутнело, в голове пугающе пусто и холодно, он терял контроль и, не успев ничего сделать, просто падал, если не успевал самостоятельно осесть на пол или уцепиться за край раковины. Плитка была холодной, даже сквозь ткань брюк, и он лежал, прислушиваясь к биению крови в висках, и боясь пошевелиться. Всё растекалось, становилось туманом, и в эти моменты он остро ощущал, что умирает. Просто умирает. И это было страшно. Ужасающее, леденящее чувство, что всё. Конец необратимо где-то совсем рядом, граница, когда глупую ошибку можно было исправить, давно позади, и теперь он платит уже не своим здоровьем, а жизнью. И конец его не придет быстро, а будет тянуться долго и мучительно. Ночами едва спал. Все шесть чувств обострялись от каждого шороха, и сон никак не шел, оставляя его на границе полудрема. И очередной ночью он вновь проснулся. Голова была странно лёгкой и тяжёлой одновременно, кровь стучала в висках, веки казались тяжёлыми, его будто тошнило и нет одномоментно. И чувство тревоги, липкое, как кровь, застывшая под ногтями, разливалось по телу, подгоняемое бешеным сердцебиением. Он сел, опираясь руками о собственные колени, а неверные очертания комнаты только плыли перед глазами темными пятнами. Рядом скомканным дыханием шевельнулся Гарри. — Драко? — сонно пробормотал он, вслепую потянувшись к тумбочке, где лежали очки. — Мне… — голос сорвался, едва слышно. — Мне… что-то не очень. Он не сопротивлялся, когда Гарри, не сказав ни слова, мягко потянул его за локоть и развернул обратно на смятые простыни, что оставались еще теплыми, а воздух — насыщенным дыханием. И не успел Драко даже подумать, что должен сказать, как тот уже вышел в коридор, тихо щелкнув выключателем. Свет полосой лёг на пол. Чужие шаги уходили вниз по лестнице. А под ребрами что-то тянуло болезненно, и в этой неживой тишине Драко сел, вытянул ноги, плечо скользнуло с подушки, и какое-то странное чувство, похожее на холод, прокралось по коже. А Гарри вскоре вернулся с чашкой теплого молока и печеньем, которые молча поставит на прикроватную тумбу. В этот раз Драко не спорил. Просто взял кружку, руками поднес к губам и сделал несколько глотков. Не потому что хотел, он давно ничего не хотел, а потому что не было иного способа бороться с состоянием, которое настигло его. Стакан молока вряд ли могло принести хоть какое-то облегчение, но он всё равно пил. Будто это была его последняя попытка остаться хотя бы на какое-то мгновение живым, даже если эта жизнь давно перестала чувствоваться как таковая. А Гарри застыл у открытого окна, пропускающего холодный осенний воздух, наполняющий комнату запахом дождя и мокрого асфальта. Он молча смотрел куда-то на огни ночного Лондона, и в неверном свете его профиль казался обманчиво безмятежным. — Лучше? — уточнил он, закрывая створку и с тем же полусонным видом возвращаясь к кровати. Одеяла шуршали мягко, но, кажется, слишком громко для тишины этой комнаты. Драко на это только кивнул. Лёгкое дыхание касалось плеча. И это прикосновение, неосязаемое, заставляло его всё больше осознавать, насколько он отдален, даже в этой близости. — Прости, — выдохнул Драко, повернув голову. — Я уеду, если тебе надоело. Гарри молчал. Он смотрел на него, будто пытаясь понять, что происходит, но Драко мог видеть, что тот просто не знал, как реагировать. — Не выдумывай, — сказал он наконец, голос его был тихим, почти сонным, но с тем знакомым оттенком заботы, который не щадит. — Ты болен, вот и всё. Чужая ладонь нашла его между ворохом одеял, задерживаясь на мгновение всего, скользя задумчиво выше по предплечью. По бледной коже, исчерченной бледно-синими прожилками, неуместными и уродливо чуждыми на теле, некогда вызывающем зависть атлетичной грацией. — Со мной всё нормально, — сказал Драко слишком быстро, как будто заранее отвергая всё, что не хотел бы услышать. — Просто я… — Завтра, — сонным тоном прервал его Гарри. — Поговорим завтра. Спи. Он придвинулся ближе, касаясь губами невесомо чужого виска, а после натянул одеяло до самого носа, больше не говоря, и вскоре дыхание его сошло до тихого сопения. А Драко остался лежать, глядя в потолок, где слабый лунный свет отсекал края теней, и знал, что завтра уже ничего не скажет, и сейчас, наверное, не договорил бы, слова просто осели бы на языке пеплом, который невозможно вдохнуть, не закашлявшись. Он не мог не задаваться вопросом, уйдет ли Гарри, если всё так продолжится? Уйдет ли, если он придет в себя? Когда-то он и внимания на него не обращал, хотя, да что уж, ненавидел. А сейчас Драко вовсе не знал, какие слова подобрать к происходящему. Раньше, в годы беззаботного детства, он, наверное, был бы счастлив. Но не сейчас. А ведь он так хотел, чтобы кто-то и его спас. Но не думал, что ради этого зайдет так далеко. Не верил уже, что кто-то потянется за ним и увязнет. Он повернулся. Темные пряди волос падали на лицо Гарри, делая вид его будто бы более юным, мальчишечьим. А для Драко рассыпалась детская ненависть, отболела юношеская влюбленность, и внутри остался только пепел всех чувств. Наверное, ему стоило погибнуть в адском пламени. Потому что каждый день был просто невыносимым, когда он просыпался, ему было плохо, когда засыпал, и всё равно больно. И каждый раз не из-за чего-то, а просто потому, что он есть. И не знал, зачем дальше. Не знал, чего хотел. Не было сил. Всё, что он делал, — это пытался не делать хуже, не беспокоить лишний раз. Но всё равно всё плохо. Потому что… Потому что просто он — это он. Когда утром он нарочито медленно спускался вниз по старой лестнице, Гарри уже стоял, прислонившись бедром к краю кухонного стола, с чашкой остывающего чая в руках, наблюдая, как остаточный пар медленно поднимается вверх. А Лондон за окном тем временем медленно обликался в серо-голубые оттенки, кажется, так и не решив, будет ли сегодня дождь или привычная липкая пасмурность. Драко задержался на последней ступени, будто не решаясь окончательно вступить в новый день, но уже через пару мгновений неспешно прошёл внутрь, двигаясь беззвучно, почти плавно. — Доброе утро, — произнес он с тем же ленивым, чуть скользким спокойствием, и, не задерживаясь, просто прошёл мимо, потянулся к чайнику и налил в высокий стеклянный стакан холодной воды, пока рукава свитера, безразмерно висящего на нем, скрывали ладони до самых пальцев, и только ключицы, торчащие из-под горловины, обрисовывали ненужную, будто бы случайную хрупкость. — Яичница? — Не хочу. — бросил он. — Ты знаешь, я не люблю завтракать. — Странно. — протянул Гарри, и голос его прозвучал устало, но не равнодушно. — Я что-то не помню ни одного утра в Хогвартсе, чтобы ты не пришёл в Большой зал. Драко никак не отреагировал. Только, будто делая одолжение, подошел к холодильнику, открыл, скользнул взглядом по наполненным полкам и так же закрыл. — Не хочу, — повторил он. А после подошел к шкафу и с особым, почти показным усердием начал укладывать книги в сумку. Но Гарри будто назло оставил чашку. Фарфор соприкоснулся с деревом, звук вышел глухим, сухим, резким. Но он шагнул ближе, не позволяя в этот раз уйти от разговора, а Драко, мысленно вздохнув, поднял голову, смотря исподлобья, волосы упали на глаза, и оттого черты его, некогда аристократически выверенные, казались еще более острыми, до неестественного затенёнными. — Я делаю это не специально, — произнёс он сдержанно. — А зачем тогда? — спросил Гарри уже тише, почти спокойно. — Если ты хочешь умереть, Малфой, то просто скажи. Чтобы я знал. Он не сразу ответил. Стоял, не двигаясь, взгляд его упал куда-то на стену, будто бы если он молчал достаточно долго, то вопрос решился сам собой. Только дышал, и то, наверное, слишком редко. Губы слегка приоткрылись, и он, наверное, хотел что-то сказать, но слова не находились. — Не надо, — наконец произнёс Драко глухо, — не говори так. Я не прошу тебя понять. Просто не делай из меня кого-то, кто хочет умирать ради спектакля. Это не так. Ты сам знаешь. Говорил он сдавленно, но ровно, сосредоточась на том, чтобы остаться в рамках, не сказать того, после чего уже нельзя будет вернуться. Он вновь отвернулся в сторону, избегая даже тени взгляда Гарри, знал, что если увидеть в его глазах хоть что-то похожее на жалость или, хуже, страх, то ему будет уже не остановиться. И Драко почти что чувствовал, как в воздухе вокруг него становится меньше кислорода, как чужие ступни мягко касались пола, дыхание становилось громче, теплее, как-то, что должно было бы быть прикосновением, становилось ощущением до кожи, но не на коже. — Я просто уже не знаю, что делать, — выдохнул Гарри, и в словах его было больше усталости, чем гнева. — Не понимаю, чего ты добиваешься. — Ничего, — прозвучало так же спокойно. — Ничего. Понимаешь? Я не знаю. Не знаю. Он отступил. Один шаг. Потом ещё. Будто воздух вокруг стал слишком плотным, и с каждым вдохом он ощущал, как что-то невыносимо горчит в горле. — Драко… — Хочешь помочь — перестань задавать вопросы, прекрати ходить за мной. Ты мне не мать, в конце концов. Он фыркнул раздраженно и не заметил, как Гарри подошёл слишком близко, не понял, как его запястье оказалось в чужой хватке. — А если не могу? Что тогда? — Тогда тебе хуже, чем мне, — выдохнул Драко и попытался выдернуть руку, но пальцы на коже сжались почти до болезненного. Молчание после этих слов было долгим. Он не знал, зачем сказал это. И всё же, когда Гарри не ответил, просто посмотрел с прищуром, с каким-то непонятным, слишком ровным выражением лица, внутри стало только хуже. Пульс медленно стучал в горле, и от этого дрожь началась в пальцах, расползаясь по коже, доходя до самых суставов. И тут Гарри дёрнул его, выводя из отстранённости, и поволок в соседнюю комнату. И как бы Драко не пытался выкрутить своё запястье из чужой хватки, никак не получалось. Его подтолкнули вперёд, заставляя остановиться прямо перед высоким зеркалом в раме, потрескавшейся по нижнему краю. Он не сразу понял, что должен сделать. Понял только, когда взгляд непроизвольно встретился с отражением. И в тот момент он попытался отвернуться, но Гарри, все еще не произнося ни слова, встал за спиной ближе, чем это было терпимо, нарочно не позволяя ускользнуть. — Нравится? — спросил тот почти шёпотом. Драко снова попытался вырваться, рывком вывернувшись вбок, и эта попытка оказалась не слишком успешной. — Ты не видишь? — выдохнул Гарри ему в затылок. — Или делаешь вид, что не видишь? — Гарри… — хрипло выдавил он. — Отпусти меня. — Нет. — Тот подтолкнул Малфоя ближе к зеркалу. А смотревшее на него отражение едва ли узнавалось им самим. Тонкая, потерявшая прежнюю мягкость кожа казалась будто растянутой на каркасе. Безжизненная бледность с каким-то мертвенно-желтым полутоном только подчеркивала слишком резко очерченные скулы и линию челюсти. Губы обветренные, иссохшие, будто их разъело воздухом, слишком тонкие, почти теряющиеся на фоне остальной бледности и с неестественным блеклым синим оттенком. Глаза казались будто бы больше на фоне общей истощенности. Взгляд стеклянный совершенно, с каким-то отстраненным, безразличным интересом, будто это не он, а кто-то другой смотрел на него с той стороны. Волосы потускневшие, лишенные прежнего блеска и гладкости, лежали неаккуратно. — Нравится, — выдавил он, сжав зубы. А Гарри, не меняя позиции, поднял на него взгляд через зеркало. — Я уже не знаю, что тебе говорить, — спокойно произнёс он. — Наверное, я ошибаюсь, оставляя тебя здесь. Может, тебя нужно отдать в Мунго. Это было бы правильно. Если не я… то, может, колдомедики смогли бы тебе помочь. Им плевать, кто ты и что думаешь, а я так не могу. Драко замер, едва ли не физически чувствуя, как внутри что-то осыпается. — Помочь?! — переспросил он, голос дрогнул, сорвался, скатился в хриплый, неуместный смех. — Ты что, с ума сошёл, Поттер? Я в порядке. Со мной всё в порядке. Мне не нужна ничья помощь! Драко снова дёрнулся, в этот раз сильнее, но Гарри, видно понимая, что не удержит, срезал его движения корпусом, прижав его к книжному шкафу сбоку, так, что у Драко соскользнула рука, и он упёрся локтем, чтобы не упасть. — Ты собой не владеешь, Малфой. — Голос Гарри был почти хриплый. — Ты говоришь, что всё под контролем, но это враньё. Тебя даже просто оставлять одного страшно. — Не смей… — прошипел Драко. — У тебя был выбор, — продолжал Гарри уже тише, но ничуть не мягче. — Тебе давали возможность взяться за ум. И ты каждый раз обещаешь и каждый раз решаешь, что всё решится само собой. Но ничего не решается, а становится еще хуже. — Я не просил тебя за мной таскаться. Я никого не просил. — Малфой. — Да отстань ты от меня! Он с силой вывернул руку из чужой хватки и широкими шагами двинулся обратно к лестнице, но, дойдя до середины, внезапно остановился, вернулся к столу, схватил бледно-зеленое яблоко и, глядя Гарри прямо в глаза, с какой-то болезненной издевкой процедил: — Вот теперь доволен? Это то, чего ты хотел? И, не дожидаясь ответа, резко развернулся и рванул вверх по лестнице с невероятной для человека в его состоянии резвостью. Дверь захлопнулась с оглушительным, почти театральным грохотом, только в звуке этом позы не было. Просто он больше не знал, как ещё выразить собственное недовольство. И вместо этого он закрыл лицо руками, сжимая скулы до боли, и выдохнул сквозь стиснутые зубы, пока в груди застрял крик, не прорвавшийся наружу. И будто издевка, тут же послышались мягкие шаги по лестнице. — Драко, — чужой голос был тихим, почти примирительным. Он не ответил. Только отшатнулся, цепляя рукой край книжной полки. Тишину прорезал глухой звук падающей книги, а локоть резкая боль. — Драко, пожалуйста. Драко медленно сполз по стене, ощущая, как каждый позвонок болезненно впечатывается в неровную поверхность. И что-то в нем разрывалось между желанием встать сейчас и открыть чертову дверь и упрямством, которое неизменно побеждало. Всегда побеждало. И в этом было хоть что-то знакомое, что-то его. Он знал: не встанет. Только не сейчас. И для Драко это вроде бы и нужно — чтобы хотя бы на мгновение почувствовать, что его не покидают, что он не совсем один, хотя, по сути, именно так он и ощущал себя всё время. А Поттер и сам знал, что ответа не получить. Ведь, очевидно, великая преграда — дверь, особенно для человека, победившего Тёмного Лорда. В подтверждение этих мыслей вновь заскрипела лестница, а после где-то внизу хлопнула входная дверь. В груди было пусто. А тишина разливалась густой патокой, заполняла легкие свинцовой взвесью невысказанных страхов. От чужих слов всегда болит сильнее. Потому что это значит, что проблема существует. Потому что слышать от других страшно. Для других всё просто. И никто не понимает проблемы. Просто взять себя в руки, потому что никто не был на его месте. Люди давали бестолковые советы. «Замени сладкое на фрукты». «Тебе просто надо отдохнуть. Съезди куда-нибудь, развейся». «Ты себя загоняешь». «Ну посмотри на себя, ты же совсем бледный». Да не в том дело. Не в сладком. Не в соленом или жирном. Ему не было дела до сахара, до того, как сидит рубашка на плечах или сколько цифр показывает проклятые весы. И даже не в том, нравится ли ему своё тело. Дело в каком-то глубоко засевшем чувстве, что он не заслужил того, чего имел. Или в отчаянии, которое маскировал под силу воли, в пустоте, которая жила в нём неотъемлемой частью. Он честно не знал. Может, виной всему было желание исчезнуть, настолько сильное, что оно стало образом жизни. А он привык прятать еду, выбрасывать, притворяться, что ел. Привык к головокружениям, к холоду в пальцах, к тому, что тело ведет от слабости, но сознание — ясное, почти болезненно чёткое. Пусть даже взгляд остановившийся. И в этом не было трагедии, достойной театральных завес и надрывных исповедей, только повседневная, изматывающая борьба с собой, с чужими и собственными ожиданиями, в которой он потерялся. В конце концов, самый самовлюбленный мальчик никогда себя не любил. Он задумчиво коснулся своей ноги, обвёл пальцами кожу чуть выше колена и замер, сцепив пальцы в кольцо, чтобы поверить, что всё ещё есть что-то, за что можно держаться. И в тот момент все мысли опять разлетелись, как пыль, эмоции выгорели разом, по щелчку, или сил, чтобы чувствовать, попросту уже не осталось. А внутри всё растягивалась тягучая, вязкая смоль, и даже если бы кто-то в эту секунду позвал, он бы не ответил. Не смог бы. Не захотел. А в руках он всё ещё сжимал злосчастное яблоко. Кожура переливалась. От него пахло чем-то до боли знакомым, приторным и вызывающе живым. Он смотрел на него долго, бесконечно долго, крутил задумчиво в длинных пальцах, вглядываясь в каждый дюйм. А потом вдруг поднёс его ко рту и откусил. Резче, чем следовало. Зубы вошли в плотную мякоть будто с усилием, и почти сразу же по челюсти прошла резкая боль. Он усилием сглотнул и, в мгновение пожалев, с раздражением откинул остатки яблока в сторону. Оно ударилось о стену и упало, издав глухой звук. И тут внутри что-то вновь сорвалось. Дыхание срывалось, короткими, неровными приступами поднималось к горлу, — Я не знаю… — шептал сипло, глухо. — Я не знаю, зачем я живу. Зачем вообще всё это нужно. Я не могу, — слова срывались, выходили глухо, слипались, проваливались внутрь. — Не знаю, за что. Что делать дальше? Он говорил, чтобы не молчать. Говорил, потому что если бы не говорил, то начал бы снова кричать. Игнорируя жёсткость холодного пола, он подогнул ноги, прижал их к груди и уткнулся лбом в колени. — Ненавижу… — выдавил он, и вместе с хрипом заслезились и глаза. — Жизнь эту ненавижу. Пусть все от меня отстанут. Он повторял это снова и снова, пока голос не стал рваться, пока слова не превратились в кашель, перемешанный с надрывными вздохами. И чем дольше он продолжал пытаться заглушить этот мучительный крик внутри себя, тем больше становилось понятно — он и сам не знал, что с ним происходит. И когда стало чуть тише, он просто смотрел на потолок, не моргая, запрокинув голову до боли в шее. Глаза сухие, в них всё уже выгорело без остатка. Так можно было бы провести хоть несколько часов, думая или, быть может, просто пытаясь не думать. Потому что мысли были невыносимо громкими. Наконец, пересилив себя, Драко поднялся. Спустился вниз, накинул куртку и толкнул дверь. Холодный уличный воздух обжигал кожу, но не доходил глубже. Внутри и так всё давно вымерзло. Он дошел до ближайшего парка и сорвался с места в какой-то почти истеричной необходимости двигаться. Мышцы не слушались, неслись с какой-то безропотной автономией, а грудная клетка вскоре начала сжиматься болезненным, почти судорожным спазмом, с каждым вдохом наполняясь будто стеклом, режущим изнутри. Он дышал прерывисто, ртом, хватая воздух короткими, рваными глотками, уже через несколько десятков метров чувствуя, как лёгкие болезненно горят. Сердце билось в загнанном, прерывистом ритме. Кожа покрылась испариной, липкой, мгновенно охлаждающейся на ветру, вызывая озноб, который пробегал вниз по позвоночнику. Он продолжал, несмотря на то, что зрение начало терять фокус, и мир вокруг стал слишком зыбким. Продолжал, почти не различая больше ни звуков, ни запахов, ни очертаний деревьев, которые проплывали мимо с размытой неточностью. Лёгкие с каждой минутой наполнялись чем-то вязким, не поддающимся выдоху, и дыхание останавливалось где-то на грани удушья. Ритм сердца сбился окончательно. Он споткнулся, зацепившись за неровную кладку, но не остановился, пробежал ещё несколько шагов — или это были десятки, сотни, а может, только два. В ушах стучало глухим, затухающим эхом ритма, не совпадающего с биением сердца. А затем стало легко и холодно. Цвета исчезли, всё стало серым, затем черно-серым, затем просто никаким. Он опустился на колени. А крик птицы или проезжающая машина отдалились, как сквозь вакуум. И ничего. Ни боли, ни мыслей. Только давление в висках и ощущение, что в голове пугающе холодно. И когда он в следующий раз, пересилив себя, открыл глаза, мир пошел бессвязной рябью возвращающихся цветов. Прежде чем вернуться домой, он еще сидел долгое время на лавке в том же парке, вяло пиная ногой отсыревшие листья, уже успевшие покрыться утренним инеем. А на электронных билбордах реклама какого-то кулинарного шоу с известным шефом сменялась рекламой доставки продуктов прямо к вашей двери. Мир, думается, сошел с ума на еде. Вернувшись на площадь Гриммо, он первым делом направился в ванную комнату, которая встретила его зеркальной тишиной. Он встал перед зеркалом. Отражение дышало отдельно. И, как будто подтверждая собственную иллюзию, Драко вдруг на мгновение подумал, что то моргнуло на секунду позже, чем он сам. И он просто стоял, чувствуя, как в затылке поднимается глухое давление, как будто кто-то внутри него нажимал пальцами изнутри, пытаясь вытолкнуть мысли обратно в череп. Ключицы торчали слишком резко, плечи опали, осанка исчезла. Не осталось ни гордости, ни аристократической вытянутости. Вены проступали сквозь кожу, та изламывалась по острым углам скелета. Он провел пальцами по ребрам, вниз, где грудная клетка резко проваливалась в талию. Один из локтей, как он заметил мельком, был поцарапан, и теперь кожа склеивалась пятном засохшей крови, как тонкая лаковая трещина на фарфоре. Наверное, задел утром о шкаф и не заметил. Он улыбнулся сам себе в зеркале, и улыбка эта легла искривленной гримасой. И как некстати он вспомнил, как Поттер однажды бросил по неосторожности, что он был очаровательней на средних курсах, чем сейчас. Очаровательней. Какое глупое слово на замену красивому. И все же что-то болезненно закололо на периферии сознания. Вино с глухим звуком заполнило стекло бокала. Он сделал глоток, и алкоголь тут же обжог пустой желудок, и он тут же отставил бокал в сторону, морщась. — За что ты так себя ненавидишь? — донёсся шершавый, рассеченный временем голос с рамы его двоюродной бабки. — Что ты такого сделал, что сам себе желаешь смерти, мальчишка? Он замер на мгновение, пытаясь осознать услышанное, а после поднял палочку, и тяжелая парча опустилась на раму, скрывая лик злополучной родственницы. Какой же бред. Не хотел он умирать. Те, кто хочет, идут прямо в руки, а не играют в дразнилки. Остаток дня он провел, вычитывая очередной раздел из учебника по траволечению и пытаясь вникнуть хоть с некоторым интересом в главу, где речь шла про экстракты для противосудорожных микстур. Он все сидел, склонившись над старой кожаной тетрадью с размашистыми пометками, обводил красными чернилами латинские названия, вписывал в столбик свойства корней, указывая время сбора, активные вещества, рисовал схематично формы срезов. Возле локтя остыла чашка чая, и тягучий запах валерианы и пассифлоры густо висел в воздухе, забивая дыхание. Когда щелкнул дверной замок, он не поднял головы, хотя слышал, как на первом этаже скрипят половицы. Гарри не сразу подошел. Он стоял в дверях, наблюдая, и, возможно, что-то в этой тишине было даже более мучительным, чем любые слова, что могли бы разорвать их этим вечером. — Что тебе? — выдохнул Драко, не поднимая головы. Ответа не последовало. Гарри только шагнул ближе, обходя аккуратно разложенные бумаги, перевернутую чашку и плед, соскользнувший с подлокотника. Он опёрся о край стола, пальцами отодвинул чашку подальше. Потом всё-таки сел рядом, на тот самый край, где бумага всё ещё хранила отпечатки чужих ладоней. — У тебя будут проблемы, если ты будешь много прогуливать. Драко подчеркнул что-то в книге. Поставил запятую. Сделал пометку на полях. Потом медленно, как будто из другого слоя реальности, выпрямился и повернул голову. — Не волнуйся. Я один из лучших на курсе. Никто не пострадает от того, что я пару раз останусь дома. — Пару десятков раз? — бросил Гарри, не пытаясь скрыть иронию, но и не дав ей стать уколом. — Иди к чёрту, Поттер. — После тебя, Малфой. Драко не удержался, и короткий, чуть нервный смешок вырвался сам собой.        Гарри придвинулся ближе, ладонью задел угол страницы. Бумага чуть сдвинулась. Потом, не говоря ни слова, он вытянул руку и провёл пальцами по виску Драко, сдвигая светлую прядь за ухо. Движением медленным, чужим для него самого, как будто примерял на себя роль, к которой никогда не готовился. Драко не отстранился. Напротив, с тем же медленным, почти сонным вниманием перевёл взгляд, и его серые глаза с отсветом пыли над снегом устало блеснули в свете лампы. — Я не хочу ссориться, — сказал Гарри тихо, — просто твоим желаниям уж нельзя потакать. А я… Я не умею по-другому. — Не надо, — сказал Драко быстро, почти слишком быстро. — Просто молчи. Или иди. Только не делай из этого снова разговор. Гарри не сдвинулся. Вместо этого он медленно, почти неловко потянулся к вороту рубашки Драко, расстегнул верхнюю пуговицу, отодвинул ткань, обнажив тонкую, напряжённую линию шеи. Он так же легко соскользнул с края стола, оказываясь за спиной. Пальцы легли осторожно, но всё равно заставляя дрогнуть под нажимом. И Драко вдохнул глубже, втянул воздух, смешанный с запахом валерьяны и чернил, и выдохнул медленно. — Через месяц Рождество. Ты… — Гарри запнулся, как будто сам удивился, что начал это вслух. — Будет приём в Министерстве. В честь мира и всё такое, — добавил он уже тише. Драко медленно оторвался от текста. — Я не лучшее лицо для «мира». И ты знаешь, я не люблю подобные мероприятия. Пустое трепание языками. — Тоже так считаю, — отозвался Гарри. — Думаю, в этот раз они обойдутся без меня. Пальцы Драко легли на край страницы, мазнув по свежей строчке чернил, которые не успели высохнуть. — Не говори глупостей. — Никаких глупостей, — повторил Гарри, теперь уже уверенно. — Я подумал, мы могли бы съездить куда-нибудь на праздниках. Как тебе? Драко только поджал губы в ответ. Иногда он думал не о том, как всё было, а о том, что осталось. Это надо было суметь разойтись с собой до такой степени, чтобы не оставить ничего от прежнего человека. Переломать себя раз, медленно и по капле, как пьют яд, пока не станет привычно жечь. Осыпаться мраморной крошкой и собирать себя заново, медленно, неправильно, затирать воском, чтобы помарок не заметно было. И всё, чтобы оказаться здесь, вот так. Только скульптура получилась далеко не идеальной. Но странно — он всё ещё здесь. И, наверное, потому, что в этом было какое-то торжество. Потому что жизнь, как бы ни выворачивала, всё равно манила. Только чтобы почувствовать ее, надо всё с таким трудом собранное, склеенное и уже привычное еще раз своими руками разломать. А Драко и не знал, сможет ли склеить снова, но и жить так тоже не мог. И никто не спасет, как бы он ни ждал, потому что в этот раз только он может себе помочь. — Нет, — он покачал головой. — Не хочу никуда ехать. — Почему? — Давно я не был на этих бестолковых банкетах. — Он запрокинул голову назад, ловя взгляд Гарри. — Ты пойдешь, если я пойду?