Тела не прячут правду

Проснувшись на второй день в том же теле, Бомгю сначала обрадовался. Это было странно, но даже приятно — впервые за долгое время он не чувствовал себя сброшенным в чужую жизнь. Он знал, где лежат носки. Знал, как зовут новых друзей . Даже к лицу своему начал привыкать. Он сказал себе, что это, наверное, случайность. Система сбоит. Такое наверняка бывало раньше, просто он не помнит. Но вот третий день. И теперь — это уже не весело. Он долго лежит в постели, уставившись в потолок. Его больше не радует знакомая обстановка. Теперь она давит. Он встаёт — всё то же. Та же скомканная футболка на стуле, та же расцарапанная ручка на столе. Всё повторяется. Не меняется. Он ходит по комнате, проверяет себя в зеркале: у него та же внешность, те же прыщи на подбородке, тот же ожог на руке. Он уже знает имя парня, в теле которого оказался, знает его голос, знает, где у него хранится зарядка и какие у него оценки по математике. Он даже вспомнил имя учителя, которому этот парень задолжал сочинение. Впервые за долгое время Бомгю чувствует не свободу, а ловушку. Он начинает сомневаться: это вообще всё ещё работает, как раньше? Что, если он теперь застрял? Что, если его сознание украдено или подсажено в чью-то жизнь? Это не сбой. Это паттерн. Он идёт в школу — и замечает, как его начинают узнавать. Кивают, машут рукой, называют по имени. Его имя. Ему это не нравится. Он чувствует — будто его втягивают в эту жизнь. Будто тело решило, что он теперь в нём останется. А он даже не знает, кто этот парень. Не знает, почему его не выкинуло, как раньше. — Эй, — кто-то хлопнул его по плечу в коридоре. Высокий парень с чёлкой и веснушками. — Ну чё, ты готов к контрольной? Типа… ты же в понедельник вообще ничего не понял, ха-ха. Бомгю застыл. Контрольная? Какая ещё контрольная? Он сделал неловкое “угу”, и это почему-то вызвало ещё больше подозрений. — Ты что, заболел? — спросила девочка, с которой он, по всей видимости, должен был быть в нормальных отношениях. — Обычно ты врываешься с какой-нибудь тупой шуткой… А тут прям мрачный сидишь. Всё норм? Нет. Всё не норм. Он сглотнул. Попытался натянуть улыбку, но челюсти будто затекли. — Просто не выспался, — буркнул он, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. Сидя за партой, он почувствовал, как ему хочется сбежать. Бежать из этой жизни, из этого тела, из этой странной, слишком настоящей реальности, где у него вдруг появляются обязательства. Где от него чего-то ждут. Где он должен знать больше, чем знает. Уроки пролетели как-то скомкано. Бомгю просто сидел, делал вид, что вникает, и надеялся, что его никто не спросит. Мозг отказывался воспринимать алгебру, литературу, вообще всё — будто он смотрел чужое кино без субтитров. В столовой он на автомате взял поднос и сел туда, где махал ему парень с чуть взъерошенными волосами и в чёрной толстовке. — Здоров, зомби, — ухмыльнулся тот. — С утра выглядел так, будто впервые в школе. Бомгю натянуто усмехнулся: — Утро тяжёлое. — У тебя что-то типа приступа амнезии?Чё ты меня спрашивал херню то? — Тэхён фыркнул, запихивая в рот котлету. — Типа того, — пробормотал Бомгю и уткнулся в еду, не зная, как реагировать. — Окей, проверка на память. — Тэхён прищурился. — Что было на Чхусок с Чанбином? Бомгю на секунду застыл. — А? Тэхён отложил вилку. — С Чанбином, ало. Ты издеваешься? Он же… ну… Он замолчал, уставившись на него с лёгкой подозрительностью. Бомгю выдавил слабую улыбку и пожал плечами: — Сорри, реально день какой-то странный. Всё плывёт. — Ты точно в порядке? — повторил Тэхён чуть тише, наклоняясь вперёд. Бомгю натянуто кивнул, стараясь удержать нейтральное выражение лица. — Да, просто плохо спал. Знаешь, когда снится, что ты снова в школе, а потом просыпаешься — и, сюрприз, ты действительно в школе. Тэхён усмехнулся, но в глазах что-то мелькнуло. Он снова взялся за еду, как будто разговор завершён, но Бомгю чувствовал — внимание с него не спало ни на секунду. Ни одна его реакция не ускользала от взгляда Тэхёна. — А чё ты на химию не пошёл? — спросил тот спустя минуту. — Ты же у нас гений по таблице Менделеева. Всегда сидел первый, орал правильные ответы, спорил с училкой. Бомгю замер. — Правда? Ну, я… не знаю, чё-то не в настроении было. Тэхён спокойно продолжал есть. — Удивительно. Ты бы сам себя сейчас избил за это. Он не улыбался. И не дразнил. Просто констатировал. — А как ты сказал… я был с Чанбином на Чхусок? Мы с ним… друзья? — Бомгю пытался задать вопрос как можно будничнее. Тэхён поднял бровь. — Это сейчас был вопрос или розыгрыш? — Ну я просто, типа, вспомнить не могу, — неловко пожал плечами Бомгю. Тэхён кивнул. — Понял. Всё нормально. Он снова уставился в тарелку, и будто бы разговор закончился. Только вот руки у него больше не тянулись за едой. И взгляд был не просто внимательный — он стал изучающим. Чрезмерно спокойным. Слишком спокойным. Бомгю отвёл глаза. А внутри уже знал — Тэхён что-то понял. Или почти понял. Но пока играет в незнание. Бомгю понял, что пора ретироваться, когда Тэхён, улыбаясь как лис, задал третий вопрос подряд. Сначала — почему он сел не на своё место. Потом — почему не доел кимчи. Теперь вот начал припоминать, с кем он отмечал день рождение. И Бомгю понял: ещё пара вопросов, и его разоблачат хуже, чем мошенника на утреннем шоу. — Ты куда? — Тэхён прищурился, когда Бомгю, натянув улыбку, медленно начал подниматься с подноса. — В туалет, — соврал он. — Срочно. Бобы были… хм… активные. Он вышел из столовой и двинулся по коридору в сторону, противоположную туалетам. На всякий случай — вдруг кто-то проверит. Его путь был хаотичен и полон отыгранной деловитости. Он даже остановился у автомата с напитками и сделал вид, что выбирает. Хотя все напитки там были одинаково тёплыми и предательскими. — Я гений. Я шпион. Я бог лжи, — бормотал он себе под нос, изображая, будто переписывается в телефоне. Он решил спрятаться в библиотеке — это было единственное место, где люди не разговаривают. То есть, теоретически. На практике библиотекарь была женщиной громкой судьбы и ещё более громкого голоса. — А! Чхве Бомгю! — крикнула она через весь зал. — Ты снова здесь? Надеюсь, на этот раз без энциклопедии? Блин, подумал Бомгю. Энциклопедия?.. Я вообще хоть раз её открывал? — Конечно, — сказал он вслух. — Я тут… соскучился по алфавиту. Он нырнул в дальний угол между стеллажами, плюхнулся на пуфик и выдохнул. Возможно, остаться в одном теле — это и было его наказание. Но, честно говоря, быть собой в чужой жизни оказалось страшнее, чем менять тела каждый день. Он собирался залипнуть в потолок хотя бы минут десять, пока не начнётся физра, но, конечно, судьба решила: «Ага, ха-ха, щас!» — и отправила к нему нового квестового персонажа. — Ну ты и крыса, — сказал кто-то рядом. Бомгю подскочил, как будто его пытались поджечь. Перед ним стоял высокий парень с заговорщицкой улыбкой и такой энергетикой, будто они вместе сбегали с уроков и ели кимчи за гаражами. — Что?.. — выдал Бомгю, и это было максимально неуверенно. — Типа, бросаешь меня на произвол, а потом сидишь тут, как ни в чём не бывало? — продолжал парень, уже плюхаясь рядом и растягиваясь, как кот. — Вот ты, Бомгю, и в глаза не стыдно смотреть. Имя парня, кажется, Субин. Или Субан. Или Суши. Он видел его где-то на фотографиях или в контактах, уже не уверен. Бомгю отчаянно копался в  памяти, но всё, что всплывало — это картинка с жирафом и подписью: «Встань и иди». Спасибо, мозг. — Я… просто забыл. День какой-то… пыльный, — пробормотал он. — Ага, пыльный, как твоя совесть, — усмехнулся Субин. — Ты реально сегодня странный. Не заболел? Может, температура? Он ткнул Бомгю в лоб. Бомгю отшатнулся, как ужаленный. — Я в норме! Просто… соскучился по библиотеке. Интеллект подкачать. — Так ты недавно говорил, что книги — это “бумажный способ уснуть от скуки”, — напомнил Субин, подозрительно щурясь. — Или ты теперь философ? — Переосмыслил, — сказал Бомгю быстро. — Новый я. Апдейт прошёл. Версия 2.0. Субин посмотрел на него пару секунд, явно что-то вымеряя в своей голове. — Ладно, мистер айтишник. Только смотри, если ты опять забыл, что ты должен мне бабл ти за позапрошлую неделю — я не промолчу. Я память тебе заменю вручную. И он, будто ничего не случилось, достал книжку и уткнулся в неё. Бомгю выдохнул. Первый раунд — ничья. Пока что. Внутри всё пульсировало от напряжения. Он ни черта не знал, что за жизнь у того, в чьём теле он застрял, но теперь к этой жизни шли с претензиями. Причём жизнерадостными, фамильярными и подозрительно внимательными претензиями. Если Субин — лучший друг, то мир определённо играет против него. А, кстати, — Субин вдруг оборачивается, будто вспомнил что-то важное. — Ты ведь сегодня придёшь? Бомгю мигнул. — Куда? Субин прищурился. — Ты издеваешься? Нет, он просто не знает, кто ты и что ты празднуешь, Субин. — На мою вечеринку. Сегодня. Восемь. У меня. Ты обещал помочь с колонками, с пиццей, с “не дай Минхо устроить драму”, всё такое… Бомгю на автомате кивнул. — А, да. Конечно. Я просто думал, это… завтра? — Ага, и Новый год в феврале. Ты вообще где вчера был? — Субин снова щурится, будто пытается найти в Бомгю лазейку. — Мы с Тэхёном даже ставки сделали, в каком ты сегодня виде появишься. Я проиграл. Я думал, ты придёшь в шарфе из туалетной бумаги и будешь говорить стихами. Бомгю неловко хихикнул. — Ну, я стараюсь удивлять. — Это точно, — усмехнулся Субин. — Короче, все будут. Тэхён, Кай, Минхо с лицом “мне это всё не надо”, эта девочка с криком-смехом, которая всегда прячется на кухне… Будет даже тот чувак с курса биологии, который зовёт всех “старина”. Я его не звал, но он всё равно приходит. И уносит пиццу. Бомгю чувствует, как у него подкашиваются колени, хотя он сидит. Его должны будут окружать люди, которые его знают, а он в лучшем случае знает, что они — люди. — Звучит… весело, — говорит он, ощущая, как веселье внутри него умирает с хрустом. — Принеси своё очарование и безграничное чувство такта. А ещё… — Субин вдруг кидает в него бумажной закладкой. — Не будь таким странным. Сегодня ты и так подозрительный. Он уходит к стеллажам, оставляя Бомгю наедине с бешено стучащим сердцем и полной уверенностью: вечеринка — это его личный ад, оформленный в гирлянды.  *** Собравшись с силами, Бомгю наконец вытаскивает из кармана телефон. Он чувствует себя как шпион, взломавший устройство случайного подростка. Только всё куда хуже: этот подросток вроде как он сам. Первым делом — мессенджер. Чаты идут сплошной стеной: “Че ты взял по истории?”, “брооо тачка твоего отца это ракета”, “чекни мем срочно”, “не забудь завтра принести мне худи, ты тварь”. Подписаны они ласково: «Шляпа», «Овощ», «Субиксуй», «Кайчик», «Миндаль», «Божественная Лия». — Что, блядь, — шепчет Бомгю, пролистывая диалог с кем-то по имени “Сонхва Сопливый”. Тот в голосовых описывает, как чуть не утонул в школьном бассейне “из-за энергетики Лии”. Потом — фотоплёнка. Там селфи с пиццей, селфи с котом, селфи в зеркале с подписями типа “утром выгляжу как философия страдания” и “новая рубашка или я просто красивый?” — И это я? — Бомгю с недоверием смотрит на своё же отражение. — Ты, чувак, любишь себя сильнее, чем тебя любит твоя мама. Он открывает календарь. На вечер — событие под названием: “Учёба, если спросят. Вечеринка у Субина, bring your chaos.” Уже отмечены в участниках: Тэхён, Субин, Кай, Минхо, Лия, кто-то под ником «НВЖ» (окей…), ещё какой-то загадочный «Лексус» с авой Чонгука в костюме кролика и комментарий от Минхо: “Принесу карты Таро. Если умрёшь — извини”. — Что ж, — выдыхает Бомгю, — я иду туда, где люди знают меня лучше, чем я сам. Он быстро пробегается по сообщениям, выписывает себе мини-шпаргалку: кто кого ненавидит, кто кого тайно любит, кто с кем в ссоре. У него всё равно нет шансов, но попытка — не пытка. Потом долго пялится в шкаф. — Так… что бы надел я, если бы я знал, кто я? — размышляет он вслух. Через полчаса он стоит перед зеркалом в чёрной рубашке и странных штанах, выглядя как «тот парень, который слишком старается». В принципе, похоже на Бомгю. Телефон пиликает: «Взял лед и карты?» — Нет, но зато у меня есть чужая жизнь, — бормочет он и выходит за дверь. Когда Бомгю входит в квартиру Субина, его встречает нечто между рейвом и пьяным косплеем на апокалипсис. Воздух пахнет пиццей, антисептиком и драмой. Кто-то в углу уже поёт караоке без караоке. Кто-то пытается съесть шарик из декора. Атмосфера — ад на максималках, если бы ад был под EXO и с дискошаром. — О, пошёл движ, — шепчет Бомгю, паникуя так, будто его сейчас вызовут к доске и спросят пароль от его новой жизни. Субин появляется, будто из дыма — с красными щеками и пузырьком лимонада в руке. — Ты пришёл! Смотри, люди уже ставят ставки: «сольёшься через час или два». Я, кстати, поставил на двадцать минут. Бомгю смеётся, как человек, который не знает, смеяться ли, плакать, или просто выпрыгнуть в окно. — Шутка. Кстати, на кухне все едят твой торт. — А? Он пробирается через толпу, уворачиваясь от летающего сланца (источник неизвестен) и почти падает в ванную, где двое спорят о том, что вкуснее — зубная паста или батон. Стресс нарастает. — Надо расслабиться, — решает Бомгю. Он берёт пластиковый стакан из миски, где всё булькает опасно и с запахом жвачки и бензина, делает глоток — и почти мгновенно забывает, как зовут его текущего отца. — Нормально пошло, — говорит он в пустоту. Пустота не отвечает, но кивает сочувственно. Через пятнадцать минут Бомгю уже сидит на полу с девочкой по имени Юна, которая уверяет, что видит ауру, и говорит: — У тебя вибрации, как у человека, который случайно переродился. — Ага, бывает, — хихикает Бомгю и падает на бок. Кто-то включает «Гангнам стайл», и Бомгю танцует. Вернее, он думает, что танцует. На деле он просто машет руками, как пчела в истерике. Потом он стоит на подоконнике и произносит тост: — За то, чтобы помнить хотя бы, как тебя зовут, когда ты просыпаешься! Толпа орёт. Кто-то внизу кричит: — Тебя Бомгю зовут, придурок! Он кивает: — Спасибо! Напомнишь завтра, ладно? А потом он снова пьёт. Уже не помнит что. Красное? Синее? Возможно, это был фломастер, разведённый газировкой. И где-то между танцем с комнатной пальмой и душевным разговором с унитазом Бомгю решает, что эта жизнь — пыль, но пыль с блёстками. Бомгю висит над унитазом, как будто пытается заглянуть в собственное будущее — и оно плещется отвращением и колой с чем-то синим. — Жизнь, пожалуйста, — бормочет он, — я… я всё осознал… Новый рвотный позыв перебивает его покаяние. — Я больше не буду! Никогда! Ни капли! Даже если мне предложат за это вернуться в нормальную жизнь! Даже если… даже если сожрут мою душу через трубочку, я всё равно не буду пить! Он слабо ударяется лбом о холодный кафель. — Прости… я не знал, что лимонад с бензином — это реально. Прости меня, желудок… прости, печень… прости, школьная столовая, ты была не так уж плоха. —  Ты разговариваешь с унитазом или с Господом? — раздаётся голос сзади. Бомгю подскакивает — вернее, делает попытку, но выдыхается и оседает обратно. В дверном проёме стоит кто-то высокий, в чёрной рубашке и с банкой энергетика в руке. Он смотрит на Бомгю, будто на пушистого, несчастного ежа. — Отойди, — хрипит Бомгю. — Я недостоин быть спасённым. Парень молча протягивает ему бутылку воды. — Пей. Медленно. Я не собираюсь ловить твои внутренности в процессе. Бомгю берёт воду с благодарностью, как будто это святая реликвия. Делает глоток. — Ты ангел? — Что-то вроде. Или санитар вечеринки, — усмехается тот. — Вчера спас одного, который хотел выйти на балкон через микроволновку. Бомгю пьёт ещё. Молчит. Потом, не поднимая головы: — А как тебя зовут? — Ёнджун, — спокойно отвечает парень. Ёнджун. Это имя. Это то самое имя из дневника. Страница, помеченная жирным красным маркером. И всё. Ни описания, ни фотки. Ни метки «в друзьях». Просто имя, висящее в воздухе, как сообщение от какого-то древнего аккаунта без фотки, но с сильной энергией: здесь было что-то важное. Но ты забыл, лопух. С того дня личность без пикселей стал его личной головоломкой. Призраком в школьных коридорах. Он то ли придумывал его, то ли вспоминал. И вот — появился. Живой. — Хочешь, я вызову тебе такси? — Хочу, чтобы время шло назад и я снова был глупым, но трезвым. — Боюсь, такси только в одну сторону. Когда Бомгю всё-таки добирается до дивана и проваливается в сон, он всё ещё повторяет про себя это имя: «Ёнджун. Ёнджун. Ёнджун». Будто боится забыть. И, конечно, забывает. На утро он помнит только воду, запах мяты и то, что какой-то бог спустился с небес прямо в ванную комнату, чтобы спасти его от позора. А как выглядел — хоть убей, не вспомнит.