Прочитано

      Нет, нет, этого не может быть. Это невозможно, неестественно и отвратительно. Да, определённо так. Никак иначе. Это... просто странные порывы, вызванные частым общением, а так оно бы и в голову не пришло. Так оно бы и не случилось.       Твою мать, а маме своей он что скажет?       Как хорошо, что никого нет дома, кроме него. Лучшее время разбираться в своём больном мозге — на каникулах. Лучше уж у себя в комнате, чем при всём классе.       Топ, топ, топ. Быстрые шаги туда-сюда. Туда-сюда. Пальцы рук нервно перебираются друг с другом. Глаза — в пол. Иногда кусает нижнюю губу. Что-то бормочет.       Это продолжается уже третий день. С самого начала каникул он не выходит из дома, не отвечает на входящие звонки и СМС. Вместо этого всё время мотает круги по комнате и ведёт монологи. Чаще всего внутренние.       Нет, ну, вроде бы — вроде бы! — он себя должен знать лучше всех. Знать, когда он внушает себе дичь, а когда — нет. Просто тут так получается... что он три дня подряд внушает себе дичь. Про то, что до этого он внушал себе дичь. Какая из этих дичей дичью не является — вопрос открытый.       ...Подсознательно он знал ответ. Глубоко-глубоко, он знал, он знал всё, но признаться боялся. Это вызывало диссонанс: с одной стороны это мерзко и неправильно, с другой же прошу, полежи на мне ещё раз, я так этого хочу, пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста-       Ближе, ближе, ближе, ещё ближе, ещё раз, — я хочу слишком много? Ничего, можно подождать: час, день, неделю, две, месяц, полгода, год, пять лет, десять; можно прождать целую жизнь, если ты не будешь готов, только не уверен, что я не устану от этого. Я не понимаю, что я хочу: чтобы ты сдох и перестал захламлять мои мозги своим присутствием или чтобы ты был всегда здесь. Я не могу сказать и слова, но хочу быть рядом. Добровольное затыкание рта, ха-ха. Это должно быть противно, но мне почему-то так не кажется. Со мной что-то не так? Наверное, да, ты же всего лишь хороший друг хороший друг хороший друг хороший друг-

***

      — ...И немцы называли такие здания "квадратиш практиш гуд" из-за их строения.       Курасан усмехнулся.       — Чё, правда так называли?       — Ага, — Кнайф кивнул.       — То есть, это типа как хрущёвки?       Персунов пожал плечами.       — Ну, технически да, но только немецкие.       Они шли со школы. Кнайф в это время читал лекцию то ли про Калининград, то ли про Первую мировую, то ли ещё что-то про Польшу или Пруссию. Что за страна такая Пруссия вообще? Кнайф сказал, что её больше нет.       У Кнайфа вообще частенько случаются вот такие исторические всплески, что он с ничего начинает рассказывать про какое-то историческое событие. Один раз про Смутное время, потом ему вдруг захочется поговорить о Хиросиме и Нагасаки, через них он придёт к Чернобыльской АЭС, а закончит ещё чем-то. Говорить, что Курасан почти ничего не понимает, наверное, не надо. Но он продолжает слушать. Просто потому что ему нравится, как Кнайф говорит. Вот эти вот его долгие, ветвистые речи хрипловатым голосом... трудно объяснить, не показавшись голубым. Чисто по-дружески Курасану нравился голос Кнайфа, как и лицо, волосы, вообще всё на самом деле. Не подумайте ничего такого, они просто хорошие друзья.       — Кур, ты меня слушаешь? — Кнайф сказал громче обычного.       Чёрт, Курасан пялился на него. Опять.       — А-э... — он поспешно повернул голову в другую сторону, смотря вперёд.       Персунов вздохнул.       — В общем, я говорил, что в сорок четвёртом Британия... — и он продолжил как ни в чём не бывало.       Кнайф уже привык, что Курасан иногда так "выпадает". Он в эти моменты просто сверлит Кнайфа своими глазами и, как Курасан сам за собой замечает, но не говорит, находится в шаге от того, чтобы сделать какую-нибудь дичь. В том, что он в такие моменты собирается делать, он, конечно, никому не признается, даже самому себе. Потому что это потешно и бессмысленно. Спасибо хоть, что такое случается редко.

***

      Курасан, подперев рукой, в свою очередь оперевшейся на подоконник, лицо, смотрит на Кнайфа, лежащего у него на коленях. Он опять наворотил что-то про то, что "устал", и ему "лень сидеть", и вообще эти деревянные лавки в коридорах уже пора сдавать на переработку. Курасан не сильно всему этому верил, но и в свою версию событий верить тоже не хотелось. Глупо всё это.       Получалось так: большую часть времени они просто глазели друг на друга, редко дополняя сие действие какими-либо фразами.       — Ты слышал? — начал Курасан, смотря в сторону. — У нас директриса хочет в туалетах ремонт сделать.       — Нихрена, а она чё, жива что ли? — искренне удивился Кнайф.       — Сам в шоке.       Курасан посмотрел вниз на своего... а кто он ему? Такое чувство, будто характеристика лучшего друга уже как-то не особо подходит. Вроде бы и глупо, что не подходит, между ними же ничего такого нет, это точно, но поделать с этим что-либо было трудновато. Просто друг? Тоже не очень. Вот это вот последнее слово — оно везде мешается, его надо заменить... ну, например, на какое-нибудь другое слово из шести букв, как там его? Пэ... па... паре...       Ладно, Курасану, наверное, просто бошку сносит от резкой смены температуры на улице.       Поэтому ему приспичило погладить Кнайфа. А тому как всегда фиолетово, он просто молча получает удовольствие, — или что он сейчас вообще испытывает? — пока у Курасана случается очередная внутренняя дискуссия на одну и ту же тему, которую он переговаривает с собой раз за разом, но ни к какому выводу не приходит, ведь этот самый вывод лежит на поверхности, но Курасан отказывается его принимать и ищет другие объяснения, которых просто нет в природе, и по итогу получается бесконечный цикл вопросов, отрицания и последующего финта ушами по типу: "сделаю вид, что я вообще об этом не думал, ничего такого не было, и вообще всё хорошо, все проблемы в моей голове", но на самом деле вообще ничего не хорошо, и-

***

      Курасан просто решил, что когда первое, что тебя посещает, когда ни о чём не думаешь, — твой друг, пора думать, что с тобой что-то не так. И бить тревогу. Потому что это происходит постоянно.       Сначала ты думаешь, что, может, ну вот чисто теоритически, всё-таки его хвост прикольно выглядит, а потом ты выключаешь вспышку на телефоне в раздевалке- НЕТ-НЕТ-НЕТ, ХВАТИТ!!! В аду скорей пойдёт снег, чем Курасан наконец признает, что он сделал. Ну... ну а это было всего один раз, он же не станет каким-то ненормальным от этого?       Иногда Курасан задумывается, что если бы он решил не мириться с Кнайфом и перестал бы с ним общаться, как тот посоветовал. Может, это было бы лучшим решением, чем то, что мы имеем сейчас. Может, это всё можно было бы предотвратить, и сейчас бы они оба жили спокойно... а потом Курасан резко вспоминает, как натурально преследовал Кнайфа неделю, пока тот не решился наконец заговорить, так что ни черта бы это не изменило. Сначала он всегда шёл на третий этаж, а если они и так были на третьем, то проходил его к самой дальней лестнице и шёл на первый... короче, уж лучше всего было просто не знакомиться, решить, что этот непонятный хрен на сервере не достоин его внимания, и пойти ржать над кем-то другим, но не-ет, он подошёл именно к нему и решил кошмарить именно его, потому что... потому что что? Потому что захотелось, видимо: у Курасана не было особых предпочтений в том, чтобы кого-то потроллить.       Одновременно с этим он отвергал этот вывод. Нет, не было бы никому лучше! Почему не надо было знакомиться, взяв в доказательства только последнее своё состояние? Это... эгоистично. А ещё Курасану всё равно хотелось общаться с Кнайфом. Он... он прикольный. С ним интересно. Русский списать даёт. У него дома хоть и тесно, но уютно. А ещё он краси... та-ак, Тихонов, мы уже снова сворачиваем не туда, сначала ты называешь его красивым, а потом твоей правой руки подозрительно нет на столе, такого, конечно, ещё не было, но лучше предупредить себя заранее. Запомни, вы никогда не будете чем-то большим, чем друзья, ты не гей, ты не гей, ты не гей, ты не гей, ты не гей...       Может, когда-нибудь, когда ты повторишь это раз эдак миллион, это действительно будет так. А пока остаётся лишь внушать. Оно только что-то не работает, внушение. "Запретный плод сладок" или типа того, да? Сам себе и запрещает, ха-ха.       Вообще Курасана посещают мысли о возможной взаимности его... чувств? Болезни? Что это? Он пытается понять почти каждое его дейтсвие или слово, но по итогу Курасан вгоняет себя в ещё больший круг внутренних мыслей, которые ничего хорошего не делают. Кнайф стабилен в своём состоянии полудрёмы и привычке говорить всё, что подвернётся. Кроме своей семьи, естественно. Очень помогает в, так скажем, расшифровке. Да и Курасану хотелось верить, что он такой один страдающий, что это с ним что-то не так, он тут больной, и Кнайф, судя по тому, как он иногда на него смотрит, это заметил и просто... продолжает общаться. Наверное, из жалости.       Из потока мыслей, который не отпускает уже третий день, Курасана вывел внезапный звонок в дверь. Нет, ну мать точно на работе. Кого ещё можно ждать? Кнайф всегда хотя бы предупреждает. Может, он это и сделал, но только Курасан не увидел? Звучит правдоподобно. Но вот только Кнайфа сейчас не хватало, вашу ж мать! Пусть это будет кто-нибудь другой, пусть кто-нибудь другой...       Курасан выдохнул, увидев за дверью Стёрку. Она стояла в зелёной ветровке и чёрных джинсах, в которых она обычно в школу ходит. В руке у неё был небольшой белый пакетик.       — Э-э... привет, Стёрк, — Курасан неловко посмотрел на неё.       — Привет, — она улыбнулась и протянула ему пакетик. — Это твои тетради по геометрии и биологии, ты их забыл взять ещё в пятницу.       Курасан взял пакет и посмотрел внутрь. Действительно его тетради, этот корявый до ужаса почерк ни с чем не спутаешь. Его всегда спрашивали, не хочет ли он стать доктором.       — Спасибо, а... почему ты раньше не зашла? Ты же вроде никуда не собиралась на выходные, — Курасану просто хотелось на подольше отойти от своих мыслей.       — Я думала, это у тебя какие-то планы были, раз ты не отвечаешь несколько дней, — Стёрка пожала плечами.       — Да не, я просто... дома сижу, — он отвёл глаза.       — А... Ясно.       Курасан ничего не ответил. Стёрка свою реплику тоже ничем не дополнила. По итогу они просто стояли друг напротив друга.       Вдруг у Курасана что-то щёлкнуло, и он без задней мысли сказал:       — Знаешь, Стёрк, я хочу с тобой кое-что обсудить, — он снова посмотрел на неё и взял Стёрку за руку, перетянув её к нему в квартиру, от чего она явно удивилась.       — Что? — спросила она, пока Курасан закрывал дверь.       — Ты пока раздевайся, я всё объясню.       ...Он пожалеет об этом, Курасан уверен.       Немного погодя, и вот они уже на кухне: Стёрка сидит на одном из стульев в голубой футболке с принтом, а Курасан стоит между плиты с раковиной, пытаясь собраться с мыслями. Пальцы стучат по железу.       Стёрка снова оглядела кухню, остановив свой взгляд на парне.       — Так и... о чём говорим?       Курасан вздохнул.       — Ну, знаешь, мне кажется, что... — твою ж дивизию, он правда собирается это сказать. — Что я... э-э...       Но если он скажет, то признает, да? Так ещё и при другом человеке... Тогда все его самовнушения будут бесполезны! И... и вообще, так нельзя. С Курасаном же всё всегда было нормально, это обязатедьно пройдёт, как и любая простуда или типа того...       — Что ты...? — Стёрка ждала окончания предложения.       — А-э...       Ладно, он уже начал, пути назад нет. Знал же, что пожалеет.       — Что я хочу, чтобы Кнайф меня трахнул, — на удивление, прозвучало гладко.       Гробовая тишина. Стёрка молча смотрела на него.       Вдруг до Курасана дошло, что он сказал вместо более-менее нейтрального "Мне нравится Кнайф". Гормоны хлещут. Он резко замахал руками, а лицо его в миг покраснело.       — Нет, то есть- я не это имел в виду, мне- я- того, ну- э-э... в общем, я хотел сказать, что, а-э-э... знаешь- тут просто...       Этот набор бессвязных букв, которые чудом становятся словами, что более нагруженными по смыслу их всё ещё не делает, можно продолжать вечность. Да, давай, Курасан, защищайся, но ты уже, считай, спалил всю контору. Причём очень сильно.       — А, ты влюблён в Кнайфа? — поняла его Стёрка.       Удивительно, что из того, что он начал говорить, пытаясь оправдаться, она что-то вычленила... ладно, по первому тезису уже понятно, что Курасан по уши в этом дерьме, неудивительно, что она догадалась.       — Да, — он щёлкнул пальцами. — Похоже на то, к сожалению...       Курасан отвёл взгляд. Стёрка подняла брови:       — Я думала, ты знаешь.       Курасан в ответ нахмурил брови в непонимании, посмотрев на неё растерянно. Он вроде бы и доволен, что она его не засмеяла, а вроде бы и её ответ ему не очень нравится. Что значит "я думала, ты знаешь"?!       — Не знаю я ничего! Как я должен был догадаться? — он развёл руками.       — Ну, слушай, мне кажется, тут и догадываться не надо особо... — Стёрка вздохнула. — У вас с самого начала отношения были интересные.       — Ага, не напоминай.       Ему не очень нравится припоминать то время, когда Кнайф только перевёлся.       — У тебя по глазам всё видно, Курь, — она показала на него рукой. — Я, Чах и остальные уже поняли, что у вас какие-то мутки.       Курасан смотрел в пол, перебирая пальцами.       — Даже Кнайф начал что-то подозревать!       Тихонов резко встал столбом и будто забыл, как дышать. Может, и правда забыл. Окей, он об этом и сам догадывался, но он всё это время в глубокой стадии отрицания.       — А... А ты откуда знаешь? — пусть ей показалось...       — Он сам о тебе спрашивает. Волнуется, — Стёрка пожала плечами.       Волнуется.       — Правда? — он поднял глаза с пола.       — Ну, можно и так назвать, — она подпёрла щёку рукой. — Пару раз говорил, что ты ведёшь себя странно, вдруг я что-то знаю...       — А ты ему?       — Да ничего.       — Хорошо, спасибо, — Курасан вздохнул. — В общем, мне надо что-то с этим делать, и я не знаю что. Это всё неправильно.       — А что ты хочешь?       — Я же говорю: не знаю!       — Точно? — как-то более строго проговорила Стёрка.       Курасан задумался. Что он хочет?       Ну, своё извращённое желание он уже сказал. Но за этим стоит кое-что большее. Если бы ему так хотелось просто сношаться, он бы выбрал какую-нибудь девушку, но он зачем-то решил усложнить себе задачу, выбрав парня. Он без ума от этого парня. Он готов слушать все его непонятные лекции, упрёки в тупости из-за незнания, где ставить запятую; готов прогулять хоть все семь или восемь уроков ради прогулок с ним, готов терпеть вечные мамины притензии и её чуть ли не ежедневные просьбы перестать с ним общаться, которые уже даже и на просьбы не похожи; готов тратить свои деньги на него без лишней мысли, хотя тот всё время машет головой и говорит, что не стоит. А Курасан всё время говорит, что ему несложно. Мама в очередной раз вынесет ему мозги, что он должен платить только за себя или вскладчину, иначе ему сядут на шею, и, как она считает, это Кнайф и делает. Курасан просто покивает головой, сделает вид, что понял, а потом купит Кнайфу булку в буфете, даже не спросив его, хочет или нет. Он хотел продолжать быть с Кнайфом, только ближе. Можно даже и без озабоченностей, Курасану плевать.       Но с другой стороны, это неправильно. Курасан вдалбливал это в себя всё время: так нельзя. Даже если он и смирится со своим положением, кто уверен в том, что Кнайф не такого же мнения об однополой любви? Вдруг он тоже считает это мерзким? И если Курасан ему всё расскажет, они смогут вообще продолжить общаться? Хотя бы как... даже не друзья, а знакомые. Кто уверен в том, что Кнайф его не засмеёт? Не станет игнорировать, как в тот раз, может, даже и заблокирует его наконец? Кто-нибудь даст гарантию, что Кнайф не будет делать этого? Тогда лучшим вариантом будет молчать в тряпочку. И желательно погасить свои ненормальные чувства.       Что он хочет?       — Я хочу... — начал он растерянно. — Я хочу, чтобы всё было проще!!!       Курасан взялся за голову.       — Может быть, я и пидрила, и мне нравится Кнайф, но что ты предлагаешь? — он продолжил громче, шагая из стороны в сторону. — Пойти к нему и зацеловать его в засос?       — Зато прямолинейно, — Стёрка хихикала, но быстро перестала, когда Курасан одарил её не сильно одобрительным взглядом. — Ну, можешь начать с малого. Спроси его, как он вообще к геям относится. Ты только главное не в лоб спрашивай на всякий, а подводи, иначе он может заподозрить.       — Ты сказала, он уже о чём-то догадывается.       — Но наверняка не знает-то пока! — Стёрка откинулась на спинку стула.       Курасан помолчал.       — ...Ну, да, логично, — он пожал плечами, посмотрев в сторону.       — А ещё... — начала деушка, но тут телефон в кармане её джинс завибрировал. — Ой, подожди, пишет кто-то.       Стёрка достала из кармана телефон, начав что-то там быстро натыкивать со слегка приподнятыми бровями. Она, видимо, ответила на сообщение, и сосредоточенно ждала.       Пока Стёрка переписывалась с кем-то неизаестным, Курасан снова задумался о своём положении, и что в нём делать. Спросить его, значит... легко звучит. Только что-то Тихонов сомневается, что ему хватит смелости. Ага, а включать кальяный рэп у завучей в кабинетах смелости хватает... А спросить Кнайфа про голубых — ну это из ряда вон выходящее. Курасан посмеялся про себя. Последний идиот. Но он всё ещё не может принять, что влюбился в друга, пожалейте его, не каждый же день узнаёшь, что ты гей! Да, это всё надо бы ещё пару деньков обдумать.       Стёрка как-то странно улыбнулась, смотря в экран, и отложила телефон.       — Так, что я сказать хотела-то... — она побила пальцем по столу. — Забыла...       Курасан вздохнул.       — Кто тебе писал хоть?       — Ой, да там ничего такого, — она махнула ладонью. — Короче, знаешь, Куря, ты держись молодцом, и не таким занимался. Ты со всем справишься.       — Ты так это говоришь, как будто меня ему сейчас под дверь пинать будешь, чтобы я всё сказал...       — Если что, будь к этому готовым.       — ...Нет, я не хочу?       — Хочешь не хочешь... — начала Стёрка.       Но ей договорить не дали. Из коридора раздался звон.       Курасан раздражённо выдохнул:       — Твою мать, не дом, а проходной двор какой-то, — он быстро зашагал к двери. — Кто на этот раз?       У двери он решил всё-таки заглянуть в глазок, как любой адекватный человек делает перед тем, как открыть дверь, но новый гость умышленно его чем-то закрыл. Курасан, очевидно, настрожился с такого действия, но дверь всё равно открыл. Смелости, на удивление, хватило... Так, всё, об этом в другой раз. Не успел он увидеть, кто вообще стоял в дверном проёме, как ему в лицо со всей дури прилетело что-то сравнительно лёгкое в бумажной обёртке.       — На твои похороны покупал. Правда, флористка тебя пожалела и завернула три вместо четырёх. Думал, ты помер уже.       Кнайф.       Он здесь. Не нашёл момента получше?! Хотя Курасан ужасно соврёт, если скажет, что не рад его видеть. Ну, слышать, пока на его лицё всё ещё бумага.       И, погодите... "флористка"?       Курасан быстро схватил нечто в бумаге и убрал подальше от своего лица, чтобы рассмотреть. В руках он держал букетик с тремя жёлтыми тюльпанами. К щекам невольно подплыла кровь. Он перевёл глаза на Кнайфа, что как ни в чём ни бывало снимал ботинки, стоя к Курасану спиной в кожаной кофте и джинсах.       — Э-э-э... и тебе привет, Кнайф, — наконец рогатый, правда, сейчас он был без своих заколок, что-то из себя выдал, прежде чем снова смотреть на цветы.       ...Ему подарили цветы. Из всех людей на свете это оказался Кнайф, господи. Он не верит в бога, но тут уже других слов нет. Курасан сегодня точно не заснёт. И завтра тоже.       Тольпаны выглядят обычно, свежо. Три жёлтых в такой же жёлтой бумажной обёртке с тонкой красной ленточкой. Осталось узнать, что Кнайф поёт первым после "жёлтые тюльпаны": "вестники разлуки" или то, что поёт большинство. В любом случае Курасан не заснёт ещё и послезавтра, если узнает ответ. Или это уже совсем преувеличение, и он себя просто накручивает, кто знает...       — А зачем? — Курасан себя готов был ударить по лицу этим триклятым букетом ещё пару раз. Зачем что? Пришёл? Подарил? Родился?       — Я ж тебе говорю: на похороны, — Кнайф уже разулся и повесил кофту, стоя рядом с ним в чёрной футболке с британским флагом. Прекрасно Курасан гостей принимает, просто стоит и пялится, пока гости там сами разбираются, что куда.       Он снова покосился на букет. А потом на Кнайфа. Хрень всё это про похороны. Персунов в очередной раз несёт белиберду с серьёзным лицом, как в тот раз, когда он начал жаловаться на школьные лавки, чтобы у Курасана на коленках полежать. Это походу какая-то закономерность.       Через секунду Курасан заметил, что так же пристально, как он это делал сам, на него смотрит Кнайф.       — Выглядишь ужасно.       — Спасибо, — саркастично сказал Курасан и закатил глаза.       — На правду не обижаются, — Кнайф развёл руками.       Всё ещё немного дико видеть его со здоровой левой рукой. Как будто что-то не так, но всё правильно. Курасан даже как-то начинает скучать по гипсу. Странное чувство на самом деле, он так никогда к затвердевшему раствору не привязывался.       Кнайф проходит в туалет помыть руки, поздоровавшись со Стёркой, которую увидел в коридоре. Курасан же снова смотрит на три проклятые тюльпана. Это что-то значит? Ну, должно, друзья так просто друг другу цветочки не дарят. А может и дарят... может, Курасан опять накручивает себя... Слишком много информации за один день. Он подумает об этом завтра. Курасан резко опустил руку с букетом и зашагал на кухню, если точнее, то к шкафчикам с посудой. Может, там будет ваза...       — Вот, Кур, всё, может, не настолько плохо, — сказала Стёрка после секундного удивления. — Цветы дарят, видишь?       — Ага... — буркнул он себе под нос, не обнаружив никакой вазы. Вместо неё цветы постоят в длинном тонком стакане, надеемся, что цветы не обидятся.       Курасан налил в стакан воды, освободил тюльпаны из бумаги и поставил их в посуду. А после вся эта конструкция стояла на столе. Надо бы перетащить её к себе в комнату, чтобы потом любоваться, пока опять прожигаешь мозги своими размышлениями. Впрочем, а что мешает это сделать сейчас?       Он резко взял стакан и пошёл с ним до своей комнаты. Особо над местом нахождения букета он не думал, не до того было: просто поставил на стол, за которым уроки учит, и дело с концом. Хотя лучше потом на подоконник переставить, а лучше вообще поближе к кровати... Но об этом потом.       Когда он вернулся на кухню, Кнайф уже закончил руки мыть и о чём-то стоя переговаривал со Стёркой, скрестив руки. На звуки шагов он сразу обернулся. Кнайф молча осмотрел Курасана ещё раз, а потом спросил:       — А где цветы, кстати?       — Я их выкинул.       Имбецил.