it either ruins or it saves

Тюремные стены запомнились ему раньше материнского лица. Он родился в камере, где женщины глохли от кашля, а дети учились молчать с пелёнок. Света туда проникало мало, узкие окна-бойницы располагались высоко под потолком, и в них было не заглянуть, не увидеть даже клочка синего неба. Его мать, гадалка с выцветшими глазами, раскидывала для охранников на картах, обещая неожиданное богатство и любовь, чтобы выменять лишнюю миску похлёбки. От былой её красоты остался только голос. И всё же к сыну она была добра, возможно, куда добрее, чем многие другие матери. Она улыбалась редко — и только ему. — …Подойди ближе, и всё пройдёт, — говорила мать маленькому Эжену, если он сбивал колени, или получал затрещину от кого-то рядом, или если его толкали другие дети. Её прикосновения всегда были нежны, их мягкость пусть не усмиряла боль на самом деле, но утешала. Закрывая глаза, Эжен представлял, что боль действительно становится меньше, и этого, наверное, было достаточно. А мать говорила, очень часто повторяла ему: — Однажды ты найдёшь такого человека, рядом с которым всякая боль всегда будет отступать сама собой. Звучало как сказка, но Эжен запомнил эти слова, пусть и не в силах был понять их до конца в столь юном возрасте. Может, оттого лишь, что в них слышалась глубокая тоска, удивительная, непонятная для него грусть. Он не знал, как мать оказалась в этих застенках, что она украла или какое иное преступление совершила, но иногда ему чудилось, что она вспоминает о другой, ему неведомой жизни, в которой боли не случалось или где рядом с ней был человек, чьё прикосновение несло избавление и исцеление. …Время шло, и от тяжёлой болезни мать скончалась. Суровый холод сгубил её — и многих других. Однажды утром она не сумела открыть глаза, а к вечеру её дыхание ослабло настолько, что едва угадывалось. Эжен просил надсмотрщиков о помощи, но чем бы они могли помочь? Да и разве в них было сколько-нибудь милосердия по отношению к арестантке, такой же, как многие другие? Докторов к таким не приглашали. В ночи свеча её жизни полностью погасла. Когда он в последний раз увидел её — уже бездыханную, завёрнутую в серую холстину, — его пронзило ужасной болью. Словно охватив его голову терновым венцом, эта боль заставила вскрикнуть, почувствовать прохладу слёз на щеках, даже опуститься на колени. Утешить его было некому, некому было дотронуться и унять боль или нашептать сказку о том, что страдания усмиряют прикосновения. Кто-то из охранников, на чьих глазах он вырос, пожалел на мгновение и объяснил, что это всё горе и скорбь, их придётся встречать часто, но они проходят. Эжен Жавер поверил, но оказалось, что зря. Тот приступ был первым в череде из многих и многих и ничего общего не имел с тоской по матери. *** Ему было немногим больше семи, и судьба его должна была сложиться так же, как и изломанные судьбы многих и многих других — он должен был отправиться в приют, в «Дом милосердия». Однако седовласый священник, что справлял службу над его матерью, заметив его страдания, забрал его с собой. Что он увидел в нём — тот ещё вопрос, возможно, соотнёс его мучения с теми, о которых красочно рассказывало Святое писание. А может, бледный дрожащий ребёнок, никогда не видевший солнца, чем-то напомнил маленького Христа с икон, чем пробудил в старом человеке сочувствие. В монастыре, куда они прибыли вместе, тоже были серые каменные стены и холод, но даже воздух пах иначе — не застарелой сыростью, а морозной свежестью. А ещё — Эжен Жавер там впервые увидел небо. Проявивший к нему участие священник взялся учить его грамоте, но в остальном был человеком холодным и молчаливым, он не собирался заменять ему отца или доброго дядюшку. Он учил и Жавера страдать, не размыкая губ, не меняясь в лице, таить в глубине души переживания. Боль приходила к Жаверу часто, пронизывала виски, растекалась тяжёлой свинцовой волной, мешала дышать и смотреть. Это нельзя было списать на печаль сироты, потому что и тусклый взгляд матери, и её нежный голос забылись в череде похожих один на другой тяжёлых дней, а приступы не исчезли. Когда ему исполнилось пятнадцать, священник тоже умер, и не в силах найти себе место в жизни без его указаний, Жавер вцепился в единственное, что понимал — и постарался стать достойным человеком. Служить закону, едва ли не превратив его в религию, служить так же истово, как монахи служили Господу. К шестнадцати годам он уже стал надсмотрщиком, и в двадцать начал служить на каторге в Тулоне. Боли так его и не покинули, он всего лишь научился прятать страдания от чужих глаз. *** Тулон насквозь пропах ржавой солью. Когда день выдавался погожий и солнечный, блики играли на воде, равно ослепляя и преступников, и тех, кто поставлен был за ними следить. Когда налетали холодные ветра, морские волны безжалостно бились о берег, а сизые тучи низко висели над водой, готовые в любой момент пролиться холодным ливнем. Но кто из каторжников поднимал голову, чтобы взглянуть на небеса?.. И кому из надсмотрщиков приходило в голову посмотреть на облака? Надсмотрщик Жавер день за днём мучился от головной боли и дурноты. Привычные ощущения не стали менее неприятными, и только в педантичном выполнении своих обязанностей он находил отдушину. Монотонность отвлекала от недомогания, которое, кажется, теперь готово было преследовать и днём, и ночью, не давая ни малейшей передышки. Он был самым младшим здесь, и выдавать кому-то, как трудно порой открывать глаза, не собирался. Старшие прощали ему резкость в словах, принципиальность и нелюдимость, а может, им просто не было дела до новичка, но если бы он выказал слабость, вряд ли оставили бы это без внимания. Очень скоро дни стали похожи один на другой, и в них не было ни мгновения радости, ни капли наслаждения, только труд, следование букве закона и боль. Так было, пока однажды ни прибыла новая партия заключённых. Жавер в тот день смотрел на колонну скованных между собой людей равнодушно. Чужие страдания не трогали его, потому что всё вокруг он воспринимал только через пелену собственной постоянной головной боли. Удивительно, как это притупляло его милосердие. Он стал таким бесчувственным и черствым, что, быть может, тот старый священник, некогда забравший его из тюрьмы, покачал бы головой, но его давно поглотила земля. Взгляд Жавера скользил по грязным одеждам, по космам волос и иссечённой ветром коже как будто одинаковых лиц, пока вдруг в проблеске солнечного луча, внезапно проглянувшего между туч, он заметил рослого и крепкого мужчину. Несмотря на тяготы пути, что пришлось тому перенести, облик его ещё не стал таким же, как у прочих, в стати будто даже чудилось то ли благородство, то ли глупая гордыня. Он стоял среди прочих, скованный, но расправивший плечи, он поднял голову и не смотрел в землю, а глаза его напоминали бесконечность морского простора. Жавер сразу почувствовал, что этот человек принесёт с собой проблемы. Он слишком выделялся, он чересчур притягивал взгляд. Он явно был немногим старше, достиг самого расцвета жизненных сил, и в чём-то Жавер даже ощутил его превосходство. Было бы у него самого достаточно сил стоять так гордо в шаге от мучительной каторжной жизни, которая многим приносила только гибель в страданиях?.. Минутой спустя он напомнил себе, что этот мужчина — такой же преступник, как прочие. Он номер 24601 — для Жавера у него даже имени не было. Неважно, каков его облик, он совершил проступок, нарушил закон и должен понести за это наказание. Каторга сломает его, перемолет в муку, и не пройдёт и года, как взгляд этот погаснет, а плечи опустятся. Он больше не станет так гордо смотреть на других. Однако в тот момент, когда Жавер проходил рядом, чтобы проверить кандалы, его привычная боль будто притупилась, отступила… Он снова всмотрелся в лицо 24601. Тот ответил спокойным взглядом. Жавер поспешил пройти мимо. *** С того дня Жавер не раз замечал, что когда приближается к номеру 24601, головная боль будто становится меньше. Поневоле его притягивало именно к этому каторжнику как магнитом. Очень скоро он не мог отказать себе в желании хотя бы немного уменьшить привычные страдания. Он оправдывался тем, что этот каторжник, этот преступник, всегда смотрел дерзко, а также был чрезвычайно силён. За ним действительно требовалось присматривать! Но в глубине души Жавер понимал, что руководствуется отнюдь не служением закону. Мучительный стыд за это прорастал в груди, ядовитыми колючками терзая душу, но противостоять себе он не мог, и каждое утро день за днём он приближался к номеру 24601, оставался рядом, словно только так мог дышать полной грудью. *** Время шло, минул год, а затем и второй. Мучительным утром Жавер узнал от других, что ночью один из заключённых совершил побег. И нутро его словно завязалось узлом, когда он понял, что это 24601. Тот самый, что так и не утратил гордого разворота плеч, чьи глаза так и не погасли, какие бы тяготы ни пришлось ему перенести. Немедленно организовали погоню, и Жавер, конечно, присоединился к прочим. Пока изнутри его перемалывала боль, он жаждал как можно скорее настичь того, кто приносил своим присутствием избавление. Бездумно, не пытаясь разобраться, отчего бы это могло происходить, Жавер мчался вперёд, выискивая малейшие следы, выспрашивая у каждого, кто встречался на пути, видел ли он хоть что-то. Гонка эта продолжалась три дня. В отдалённой деревушке, где было слишком много опустевших дворов, Жавер почувствовал что-то странное. Он оставил позади собак и прочих тюремщиков, двинулся будто по наитию, вошёл в первый попавшийся покосившийся амбар… и боль его затихла. Он смог вздохнуть полной грудью. И когда приблизился к старому прогнившему сену, заметил, что в нём прячется человек. 24601. Он нашёл его. *** …Спустя пять лет 24601 пытался бежать снова. Жавер опять преследовал его и настиг. Когда, по истечению срока приговора он вынужден был смотреть на то, как 24601 обретает снова имя, получает бумаги и покидает Тулонскую каторгу, всё в нём протестовало. Словно вместе с этим человеком уходила прочь его надежда на жизнь без мучительной головной боли. — Я знаю тебя, — сказал Жавер, глядя в пронзительные яркие глаза, так похожие на морские волны. — Ты обязательно снова окажешься здесь. Преступники не меняются. — Меня осудили лишь за попытку спасти от голодной смерти детей сестры, — отозвался тот. — Разве это преступление?.. На том их разговор оборвался. Жан Вальжан, номер 24601, пошёл прочь, а на Жавера опять навалилась удушающая боль…