it either ruins or it saves

…Головные боли мучили Жавера изо дня в день, не прекращаясь ни на миг. Но если кого-то это могло бы сломить, его страдания будто бы делали более яростным на службе. Его не могли разжалобить или подкупить, он словно воплотил в себе нерушимость и непререкаемость закона и потому быстрее прочих поднялся до звания инспектора. Тулон отпустил его, отступил назад вместе с ароматом морской соли, больше похожим на запах застарелой крови, и бликами солнечного света на волнах, что только слепили и делали существование ещё ненавистнее. Впереди лежал город Монтрёй-сюр-Мер. Жавер не ждал от нового назначения ничего особенного. Он собирался нести службу с прежним усердием, не давая никому поблажек. И за время в дороге он успел увидеть немало нищеты и бесприютности. Жизнь на каторге, как оказалось, не так уж сильно отличалась от жизни вообще. Однако когда ранним утром он оказался на улицах Монтрёй-сюр-Мера, то поймал себя на удивлении. В центре фасады были белы, на подоконниках и балконах тут и там виднелись цветы, а горожане улыбались друг другу, точно жизнь здесь была не в пример лучше, чем во многих других деревушках и городках. Конечно, нашлись тут и нищие, но и они как будто выглядели спокойнее, словно не слишком переживали, где взять хлеба и укрыться от дождя. Жавер, конечно, слышал о мэре Мадлене, при котором город, как говорили, расцвёл, но он совершенно не ожидал, что все эти слухи — реальность, да ещё настолько… заметная. Заинтригованный, новый инспектор шагал по мостовой, то и дело ожидая, что грязная правда выглянет из-за угла. Единственное, что в этой действительности нисколько не изменилось, — его мучительная головная боль, долбившая в виски неутомимо и немилосердно. *** Приёмная мэра пахла воском и лавандой. Натёртый пол, ни единой пылинки — кто-то постарался, наводя здесь порядок. Однако Жавер пришёл слишком рано и теперь сидел, стиснув зубы, — пульсация в висках мешала думать, наслаждаться мягкими ароматами чистоты, осматриваться. Наверное, поэтому раздавшийся от двери глубокий и тёплый голос заставил вздрогнуть: — Господин инспектор? Жавер обернулся и поднял глаза. Перед ним был высокий мужчина в строгом чёрном сюртуке. Мэр Мадлен собственной персоной пришёл поприветствовать его. Он не походил на аристократа или человека, который вырос в достатке. Разворот плеч и мощная фигура как будто намекали, что ему приходилось много и тяжело работать. Но Жавер отмёл подобные мысли, решив, что они — порождение его личного демона, его головной боли. — Добро пожаловать в наш город, — улыбнулся мэр Мадлен, протягивая руку. Жавер ответил на рукопожатие, удивительно крепкое и сильное. Соприкосновение с чужой горячей ладонью почему-то отозвалось мурашками между лопаток, и это странное ощущение помешало сразу осознать главное — боль исчезла. Чуть позднее Жавер понял, что это произошло не сразу. Сначала она отступила — будто волна откатила с берега, которым являлся он сам, а потом растворилась совсем, не оставив о себе даже напоминания. Жавер замер, всё ещё удерживая протянутую к нему руку. Он встретился взглядом с мэром Мадленом. Глаза показались удивительно знакомыми, пронзительными, яркими… Он точно видел их раньше, но… Даже освобождённая от боли память пока оказалась беспомощной. — Вы неважно выглядите, — нахмурился мэр. В голосе его звучала искренняя забота. Они наконец разняли руки. — Может, воды? — он отступил к столу, где в солнечных лучах сиял стеклянным боком графин. — Нет, — резко ответил Жавер. Его пальцы дрожали. Он чувствовал — что-то не так, но не мог объяснить себе, в чём, собственно, дело. Справившись с собой хотя бы немного, он снова взглянул на мэра и добавил уже спокойнее, со всей необходимой вежливостью: — Я приступлю к службе незамедлительно. Мэр Мадлен кивнул ему, и больше оставаться в его приёмной не имело смысла. *** Поначалу Жавер не вполне разобрался, что именно произошло. Будто очарованный некой тайной, он стал почти тенью мэра, следовал за ним по пятам. По утрам он следил за тем, как мэр Мадлен раздаёт милостыню у церкви и слушает стенания нищих, что тянули к нему грязные ладони. Удивительно, но мэр никогда не показывал своего презрения к этим людям. Он был терпелив и не отталкивал их, и в лице его отражалось и понимание, и сострадание, хотя Жавер разогнал бы толпу за мгновение. В конце концов разве все эти бедняки не были по сути своей лентяями, которые чурались работы, выбрав просить о милости, а не горбить спину?.. Но, очевидно, мэр Мадлен думал вовсе не так. Днём Жавер много времени проводил под окнами мэрии. Он вслушивался в то, что происходит за стенами, хотя никаких причин поступать так у него словно бы не было. Если бы всё происходило несколькими годами раньше, он сказал бы, что взял след, но сейчас он не выслеживал беглых каторжников, потому не мог объяснить ни своих порывов, ни чувств. Даже в ночи Жавер находил себя у дома мэра, чутко вслушивающимся в то, как скрипят половицы за запертой дверью. Странно, что мэр Мадлен выбрал не роскошный особняк, а небольшой домик, окружённый диким садом. Жавер в первый же вечер обнаружил, как незаметно подобраться к самым его стенам, даже заглянуть в окна. Он не понимал только, что с ним такое творится. Его извечная боль отступала, когда он приближался к мэру Мадлену, а стоило ему отойти, и она возвращалась. Жавер не хотел даже думать о том, когда такое случалось прежде. Он не позволял себе углубляться в размышления, а оттого искал что-то, сам не зная что. Однако время шло, и он поймал себя на чётком ощущении, что как бы он ни стремился не отставать и повсюду быть рядом с мэром Мадленом, тот старается избегать его. Нет, если они сталкивались лицом к лицу, он не делал вид, что не замечает инспектора и не старался перейти на другую сторону или скрыться из виду, если замечал Жавера издалека. Но на каждом приёме, где они бывали вместе, он держался с инспектором вежливо, но много холоднее, чем с прочими. А ещё — он никогда больше не смотрел в упор, не встречался с ним взглядом. Нестерпимо! Без него Жавера изводила боль, а с ним рядом он чувствовал повисшую недосказанность, природы которой никак не мог угадать. Он мог бы признать, что мэр Мадлен — человек достойный, примечательный и интересный, и в то же время что-то внутри восставало, возникали сомнения, для которых будто бы не было причин. Ни одной. *** Однажды на фабрике случилось несчастье, и мэр Мадлен поспешил вмешаться лично. Инспектор Жавер отстал от него буквально на несколько шагов, но всё же успел увидеть небывалую вещь. Словно забыв обо всё, мэр собственной персоной поднял невероятную тяжесть, только чтобы высвободить человека. Спасение человеческой жизни — поступок несомненно благородный, но инспектор Жавер застыл, точно увиденное поразило его в самое сердце. Он узнал его. Или снова накатившая головная боль играла с ним злую шутку. Он видел перед собой каторжника 24601 вместо мэра Мадлена, возможно ли, что он ошибается, что это — обман разума?.. Оправившись от удивления, усмирив подозрения, инспектор Жавер решил узнать, что же случилось с человеком, покинувшим каторгу в Тулоне. *** Ответ на его запрос пришёл не сразу. В бумагах указывалось коротко и сухо — Жан Вальжан оказался всё тем же преступником и беглецом. Он должен был отмечаться месяц за месяцем, но исчез, и следа его всё ещё не нашли. В ту ночь Жавер пересматривал документы снова и снова, а в голове всё не меркла картина, как мэр Мадлен запросто поднимает на своих плечах тяжесть, которая была не подвластна другим. Рослый, сильный и крепкий, он выглядел как древний герой, и Жавер был бы восхищён им, если бы не те картины, что он раз за разом видел на каторге в Тулоне. Сильные телом люди там были сплошь преступниками. Как крепкое с виду, но гнилое внутри зерно, они засевали собой мир, порождая дурные всходы — дурные дела. Может ли измениться преступник?.. Головная боль была нестерпимой, и Жавер откупорил бутылку вина, надеясь, что оно усыпит его, позволив во тьме сновидений спрятаться от мук. Он захмелел быстро, даже чересчур, но вместо пьяной усталости накатила яростная бодрость. Не отдавая себе отчёта, он бросился из своей маленькой и пустой квартирки на ночные улицы. Дороги вились, а стены домов будто раскачивались. Фонари разливали лужи света, и глаза слезились от бликов. Жавер не знал, куда идёт, но не мог остановиться, словно душа его искала исцеления или смерти и вела его сама. Наконец разом отступил город, и он оказался в диком саду, где остро пахло травами. Густые кроны сплетались над головой, и только выложенная камнем тропинка вела к двери в дом. Жавер бросился по ней, плечом влетел в деревянную створку, и та распахнулась, не выдержав его напора. Он оказался посреди кухни и едва не повалил на пол посудный шкаф. Комната тонула в полумраке, и Жавер отчего-то замер, будто отсутствие света здесь его образумило. Что-то внутри продолжало рваться вперёд, клокотать, взывать и требовать внимания, но он стоял недвижимый, и только грудь его тяжело вздымалась. А потом появился огонёк. Маленький язычок света за стеклом. Масляная лампа в руке высокого человека. — Инспектор Жавер? — произнёс знакомый голос. Как будто бы он должен был удивиться, но нет, ничего подобного. Только усталость, даже… обречённость. Жавер распахнул глаза шире. Мэр Мадлен перед ним?.. Он мотнул головой, и от резкого движения в висках забила, запульсировала боль. — Кто вы?! — прошипел он тогда, рванувшись вперёд и схватив мэра Мадлена за воротник. Тот не сопротивлялся, не выронил лампы. Стоял недвижимым как нерушимая, неподвластная ветрам и влаге скала. Жавер стиснул ткань до побелевших костяшек пальцев, а в ответ услышал: — Вы же знаете, — голос был тихий, но в нём не было ни капли сомнения. Жавер приоткрыл рот, чтобы обвинить, назвать по имени — по номеру! — но почувствовал — боль ушла снова. Опять откатилась, разом исчезла, ничего после себя не оставив. Даже опьянение схлынуло с нею вместе. Они стояли так — лицом к лицу — дыша одним воздухом, и в этот самый миг не было никакого страдания, ничего мучительного и изнуряющего, точно они созданы были никогда не отступать друг от друга далеко. Жавер отпустил чужой воротник. Как это возможно? Что за мысли проснулись в нём, что за чувства? — Я… найду доказательства, — прошептал он, отчаянно вцепившись разумом в то, чему хотел посвятить жизнь — в закон, в свою службу, свои убеждения. — Я… вы ответите за свои преступления. Мэр Мадлен — или Жан Вальжан? действительно ли 24601? — молчал. Не оправдывался, не подбирал слова, только смотрел с бесконечным состраданием, будто бы знал о Жавере больше, чем тот хотел бы открыть хоть кому-то в мире. Развернувшись, не в силах выдержать этого взгляда, Жавер покинул дом.