it either ruins or it saves

Мы не выбираем, кого любить.

Мы только выбираем — принять это или нет.

Париж ещё кипел, ещё бурлил, как котёл, забытый поваром на огне, но заговорщики были убиты или бежали, сопротивление захлебнулось. Прежде инспектор Жавер гнался бы за ними с настойчивостью охотничьего пса, но в этот раз он предпочёл уйти со службы, расстаться с собственным мундиром, отказаться от того, что прежде, кажется, составляло всю его жизнь. Конечно, боль настигла его, смолола в муку, заставила задыхаться — как и обычно, но только нечем было отвлечься, и впервые Жавер так остро ощутил собственное одиночество. Он собрал вещи — ему следовало покинуть выделенную от города квартиру, и тех оказалось совсем немного, точно он и не жил. Или так и было?.. Можно ли ощутить вкус к жизни, если каждое утро терзает боль?.. Может ли быть что-то ещё, кроме неё?.. По городу Жавер слонялся совершенно бесцельно. Он дал себе слово не искать Вальжана, но в результате осознал, что полностью лишился смысла жить. Это было так странно. С одной стороны, он отчаянно не хотел смерти. С другой — не понимал, как существовать дальше. И потому он просто шёл, куда вели улицы, пока не оказался в тихом квартале, где, похоже, не было заговорщиков и не строили баррикад. В конце улицы высился небольшой скромный храм, которому далеко было до великолепия прочих. По наитию Жавер решил переступить порог, как будто действительно искал утешения под сводами церкви. Скамьи здесь были пусты, впереди тихо теплились огоньки свечей, темнело простое распятие. И только один человек стоял перед ним на коленях. Очертания его фигуры скрадывал полумрак, и Жавер двинулся вперёд, решив, что вряд ли они помешают друг другу. Чем ближе он подходил, тем меньше становилась боль, охватывавшая терновым венцом голову. И когда бывший инспектор остановился в шаге от предававшегося молитве мужчины, она утихла совсем. — Жан Вальжан, — произнёс Жавер, зная точно, что не ошибётся. — Инспектор Жавер, — не повернувшись, отозвался тот. — Больше нет. Больше не инспектор, — Жавер прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Но странно — боль успокоилась, сознание стало чистым и наполнилось покоем, в котором не было ни лишних слов, ни заготовленных фраз. Он стоял, и молчал, и даже не ждал, что Жан Вальжан возьмёт на себя труд продолжить разговор. — Епископ Мириэль как-то сказал мне, — заговорил вдруг тот отрешённо, как будто сам с собой. Голос его тихим шелестом разбежался по церковному залу, заблудился где-то под скамьями, — что тот, кто нашёл родственную душу, истинно благословлён. Помню, как спорил с ним… Жавер на миг почувствовал укол вины. Неозвученный, но существующий укор. Он не двинулся с места и ничего не сказал, только сжал отчего-то ладони в кулаки. Да, так вышло, что их пути перекрещены, но… Однако Вальжан продолжил: — Время шло, и судьба сталкивала нас снова и снова. Опять и опять, лицом к лицу… Мне пришлось смириться, что так и будет, пока я не приму... хотя бы собственные чувства. Скажи мне, Жавер, а ты сам понимал ли, что за связь между нами? Но снова не отыскалось слов. Жавер опустил голову, глядя Вальжану в спину. Понимал ли? С одной стороны, да, безусловно. Подспудно, интуитивно он знал, что между ними протянута нить, прочней которой не найти. Но с другой стороны… Пожалуй, и ему тоже нужно было принять. Самого себя в первую очередь, а затем уже — и чувства, что рождались в душе и жили, едва замеченные. В этот момент Жан Вальжан поднялся. Он не утратил своей стати, гордого разворота плеч. Он был выше и крепче Жавера, и теперь, когда позади него золотилось пламя церковных свечей, фигура его обретала ещё больший вес. Однако страха это не вызывало. Напротив, хотелось наконец сократить расстояние и коснуться, узнать, что бывает в таком случае. Мгновение Жан Вальжан ещё стоял к нему спиной, и неясно было, собирается ли он вообще посмотреть ему в лицо. Жавера ужасающе сильно потянуло к нему, и он почти готов был шагнуть вперёд, обнять Вальжана со спины, но тот не дал ему действовать, вместо того обернувшись стремительно и опустив прохладную ладонь прямо ему на лоб. — День за днём в Тулоне ты был тем, кто одной рукой даровал страдания, другой — усмирял их, — усмехнулся он печально. — И никак невозможно было избавиться от того, что вырастало из этого. А кем был для тебя я?.. Жавер обозначил одними губами. Голос отказался служить, и даже шёпот не потревожил своды церкви. Но в глазах, так похожих на морские волны, качнулось понимание. Даже если ничто не прозвучало вслух, он услышал. Ещё миг, и Вальжан притянул его к себе. Обнял, и ладони сбежали по спине, пробуждая неясные желания, непонятную ещё жажду. Впервые Жавер ощутил себя так, будто вернулся домой. Наконец-то вернулся домой, туда, где тёплый очаг и безопасность. Он никогда не знал этого чувства, да и откуда оно возьмётся у сироты, рождённого в тюрьме и видевшего сначала каменные стены камеры, а затем — не менее холодные стены монастыря?.. У человека, всю жизнь прожившего в казённой квартире, в обстановке скупой и безликой? И в то же время он угадал его сразу, моментально — и ответно вцепился в Вальжана, не желая больше это чувство терять. *** Прошло пять лет с той памятной встречи в церкви. Годы, за которые Париж успел залечить раны и забыть запах пороха. Жизнь потекла своим чередом, полная как печальных, так и радостных событий. В маленьком домике на окраине города, окнами выходящем на запущенный яблоневый сад, Жавер перебирал бумаги, сидя в кабинете за столом. Он больше не носил мундир. Привыкшие к кандалам и протоколам руки теперь чаще держали перо — он писал книгу о реформе тюремной системы, работая над ней скрупулёзно и тщательно. В нём давно не было ненависти и ярости, что когда-то горели в груди. Теперь он понимал, что такое — истинное милосердие, а ещё — насколько оно способно изменить человека. Пусть он не тешил себя иллюзией, что его труд оценят, но занимался им с привычной самоотдачей. Дверь кабинета скрипнула. Вошёл Вальжан, в руках его была корзина яблок. Только что собранные, пропитанные увядающим августом и последним летним теплом, они наполнили ароматом всю комнату мгновенно, и Жавер поднял голову. — Опять зарылся в бумаги? — спросил Вальжан, поставив корзину на стол. Жавер чуть улыбнулся. Вальжан поседел сильнее, но в его взгляде было всё то же спокойствие, а плечи не опустились. Он был полон природной мощи, крепок и высок, как огромное дерево, выросшее на пустоши, но вряд ли кто-то опознал бы в нём преступника, каторжника. Ему шёл образ человека благородного, респектабельного, с небольшим, но стабильным достатком. Впрочем, и Жаверу такой образ шёл больше, чем мундир инспектора. — Ты знаешь, я должен закончить, — ответил Жавер, хотя вряд ли нужно было говорить об этом. Вальжан кивнул ему, но всё равно возразил: — Знаю. Но время обеда. Он протянул руку. Жаверу не требовалась помощь, чтобы подняться из-за стола, но он не мог отказать себе в удовольствии удержать на несколько мгновений в ладони сильные горячие пальцы Вальжана. Они вышли в сад. Солнце пробивалось сквозь листья, рисовало кружево теней на земле. Где-то в доме звенела посуда — на кухне хозяйничала служанка, собирая обед. Стол, где уже стояли приборы и пока пустые бокалы, ждал под самой раскидистой яблоней. Жавер поймал ветвь и сорвал с неё золотое с красными крапинами яблоко, откусил. Кисло-сладкий вкус разлился по языку. — Как ты сегодня? — спросил Вальжан тихо. — Если долго сидеть над книгой, головная боль… Но Жавер покачал головой, заставив тем самым его замолчать. — Не беспокойся об этом, всё в порядке. Головная боль, мучившая его столько лет, теперь приходила редко. А когда всё-таки обрушивалась — Вальжану достаточно было опустить руку ему на лоб, и она отступала. Пусть оба они уже не были молоды, но конец их жизни напоминал золотой вечер августа. Всё ещё теплый, пронизанный ароматами трав, поспевающих яблок и поздних роз. После всех гроз, после всех штормов, что им выпали на пути, они заслужили покой.