it either ruins or it saves

После той ночи Жавер снова подал запрос, он готов был обвинить, но отчего-то колебался, и потому в его письме вовсе не указывалось, что он обнаружил Вальжана под маской мэра Мадлена. Он ждал ответа с тревогой, и в то же время не мог отказать себе в самой досадной привычке — следовать тенью, ища спасения от боли. Мэр Мадлен вёл себя как прежде, будто между ними ничего не случилось, словно он не видел Жавера в возмутительном состоянии. И это тоже сводило с ума. На улицах города инспектор слышал много разных слухов. Одни помогали найти преступников, другие были совершенно пустыми, третьи больше походили на пьяные байки. И вдруг среди них в особенно тяжёлый день он наткнулся на странное суеверие. Он шёл по мосту и остановился, чтобы взглянуть на серебрящуюся под солнцем реку, когда одна прачка говорила другой, снова и снова окуная бельё в холодную воду: — Родственные души на самом деле существуют, пусть церковь и требует отказаться от этого. Но, поверь, если встретишь такого человека, то узнаешь его сразу. — Да о чём таком ты толкуешь? — проворчала вторая, смахнув с лица выбившуюся прядь волос. — Как же можно узнать сразу? — Вся твоя боль отступит, — весомо отозвалась первая. Странно, что вторая моментально замолчала, не став опровергать этих слов. Жавер услышал лишь мельком и не должен был обратить внимания. Какая из женщин не мечтала об особенном человеке, о любви, которая лечит любые раны, и какая из них не становилась после жертвой этой любви? Он видел слишком много потухших глаз и увядшей красоты, чтобы придавать значение чему-то подобному, но в этот раз не смог так запросто отмахнуться. «Однажды ты найдёшь такого человека, рядом с которым всякая боль всегда будет отступать сама собой», — говорила ему мать. «Вся твоя боль отступит», — сказала прачка. И ведь человек, рядом с которым утихали его извечные страдания, существовал! Или это всё — череда совпадений?.. Жавер невидящим взглядом всматривался вдаль, а сердце его колотилось чересчур сильно. *** Прошло время, и внезапно Жавер получил письмо, в котором сухо рассказывалось — власти города Аррас поймали беглого каторжника Жана Вальжана. Эта новость ударила его под дых. Неужели он ошибся?.. Все его чувства обманывали?.. Мэр Мадлен — не Вальжан, и в таком случае… что же из этого следует?.. Но почему его глаза так знакомы, почему рядом с ним становится так же, как было рядом с 24601?.. Не в силах разобраться с этим, инспектор Жавер отправился прямиком в приёмную мэра. *** Снова внутри пахло воском и лавандой. На полу сияли солнечные пятна, и ни единой пылинки не танцевало в лучах. Жавер вошёл быстрым шагом, не обращая внимания на вспышки боли в висках, но замер, натолкнувшись на спокойный взгляд мэра Мадлена. Или всё-таки Жана Вальжана? Он хотел обрушить на его голову сотни слов, но вместо того безмолвно опустил перед ним на столешницу послание. Голос отказался служить. Мадлен не задал никакого вопроса, не возмутился и не удивился, лишь безропотно развернул бумагу и пробежал взглядом по строчкам. В его лице не дрогнул ни единый мускул, и голос прозвучал буднично, словно ничто в этом письме его не встревожило: — Если вы желаете отправиться на суд, я не посмею вас задерживать, инспектор. Жавер ждал, что заметит хоть что-то, обнаружит нечто, способное расставить всё по местам. Но ему оставалось только развернуться и уйти. Взгляд Мадлена остро вонзился прямо между лопаток. *** …В зале суда города Аррас стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь шёпотом переговаривающихся зевак и скрипом деревянных скамей. Жавер, скрестив руки на груди, с холодным вниманием наблюдал за происходящим. На скамье подсудимых сидел рослый мужчина — совершенно седой. Он повторял, что зовут его Шанматье — и руки его тряслись, а потухший взгляд метался в поисках поддержки по равнодушным лицам. Он обвинялся в краже яблок, но главное — в том, что он — беглый каторжник. Жан Вальжан. — Ваша честь, — дрожал его голос, — клянусь всеми святыми, я всего лишь бедный садовник! Я никогда не был на Тулонской каторге! Жавер сжал зубы. Человек перед ним не был 24601! Пусть, вероятно, ростом и телосложением они были с Вальжаном похожи, но в этом мужчине не было ничего того, что выделяло 24601. Ни той внутренней силы, ни той… чудесной способности усмирять страдания. И с одной стороны, всё в Жавере теперь торжествовало — он ничуть не ошибся, когда решил, что настоящий Вальжан живёт под маской почтенного мэра Мадлена. Но с другой… Этот несчастный оставался преступником, пусть даже не был виноват во всём, в чём его обвиняли. Он должен был понести наказание, наравне с прочими ворами, разбойниками или убийцами. И может быть… может быть Вальжан изменился достаточно, чтобы… простить его. Заменить его другим. Жавер с ужасом осознал, что только что внутри себя согласился отвернуться от сухих строчек закона. Принять ошибку бюрократической машины за возможность найти выгодное для себя решение. Ведь если мэра Мадлена никто не раскроет, можно будет всё так же служить рядом с ним, получая хотя бы временную отдушину — день за днём, снова и снова. Неужели этот человек стал для него что-то значить?.. Но эту мысль Жаверу не дано было додумать до конца. С грохотом распахнулась дверь судебного зала. В проёме, освещённый лучами заходящего солнца, стоял сам мэр Мадлен. Его лицо было бледным, но решительным. — Господин судья, — голос прозвучал твёрдо, обрушив тишину на всех присутствующих, — этот человек невиновен. Я — Жан Вальжан. Жавер снова ощутил это. Головная боль, мучившая его с самого утра, отступила. Будто кто-то вынул раскалённый гвоздь, каждый день пронзающий его виски. Он вскочил со скамьи, не веря своим ушам. Перед ним стоял человек, которого он преследовал долгие годы — и в то же время тот единственный, кто способен был избавить от вечных мучений. Поднялся шум. Никому не пришло в голову сразу поверить уважаемому мэру, мгновенно изловить его, как лисицу загоняют охотничьи псы. И Мадлен — Жан Вальжан! — беспрепятственно покинул зал суда. *** В опустевшем кабинете мэрии Жавер оказался несколькими днями позже. В его душе бушевала буря. Закон требовал одного — арестовать преступника. Но как он мог это сделать, если тот был единственным, кто мог избавить его от невыносимой боли? Как мог он, инспектор Жавер, служитель справедливости, зависеть от того, кого должен был ненавидеть? И что значит это избавление? Быть может, это искушение, которому подвергает дьявол? Или на самом деле Жан Вальжан послан ему небесами, родственная душа, которую ему следует защищать даже вопреки суровой букве закона?.. Он хотел бы отринуть сомнения. Казалось, одного взгляда в глубокие и спокойные глаза достаточно, чтобы разобраться в себе и в том, как должно поступить в сложившихся обстоятельствах, вот только… Мэр Мадлен не появлялся в своём кабинете. Его не видели на фабрике. И когда Жавер, мучимый дурным предчувствием и разыгравшейся мигренью, ворвался в дом, окружённый запущенным садом, там мэра тоже не оказалось. Жан Вальжан сделал то, что умел лучше всего — он снова сбежал. *** …Париж горел. Улицы, ещё вчера такие знакомые и привычные, превратились в лабиринт из перевёрнутых экипажей, разобранных мостовых и мебели, выброшенной из окон. Воздух загустел от порохового дыма, наполнился криками — ярости и боли, отчаянными призывами к свободе, хрипом умирающих и плачем. Над баррикадой, сложенной из булыжников, потерявших всякий вид шкафов и комодов, деревянных дверей и вывернутых из стен камней, развевалось алое знамя, пробитое пулями, но всё ещё реющее с непонятной гордостью. Жавер прорвался к заговорщикам, не подумав даже, что кто-то будет способен его узнать. Опрометчивое решение, принятое под гнётом ослепляющей мигрени, привело к тому, что теперь он смотрел в каменный угол между двумя зданиями, в тупик, где от сырости по стенам расползалась плесень, и ждал, когда же его казнят. Позади него, в самом сердце боя, был Жан Вальжан. Он не сражался — но спасал. Под пулями вытаскивал раненых, прикрывал собой мальчишек, ещё не понимавших, что в горячке боя смерть подошла к ним слишком близко. Его руки, сильные от каторжного труда, ничуть не растерявшие этой ужасающей мощи, снова и снова поднимали упавших, спина, привыкшая к тяжестям, служила другим щитом. — Что ты хочешь за помощь?.. — звонкий голос того, кто здесь был за лидера, заглушил на миг какофонию звуков. — Отдайте мне его, — сказал Жан Вальжан. Вот так решится его судьба?.. Для Вальжана он — единственная угроза здесь, верно? Никто другой не узнает в благородном господине преступника?.. Жавер прикрыл глаза и тут же почувствовал, как боль, эта вечная верная спутница, отступает. Даже здесь, среди смерти и огня, это произошло опять. Значит, Вальжан встал ровно за его спиной. — Пришли убить меня? — проговорил Жавер, не открывая глаз. — Убейте. Я буду следовать за вами тенью, если вы не сделаете этого! Но вместо того верёвки, что связывали его, вдруг ослабли. — Уходите, Жавер, — произнёс знакомый голос и подтолкнул между лопаток. Он прикосновения исчезла даже усталость. Жавер колебался лишь мгновение — и выбрал идти. Стоило отойти — и позади раздался выстрел. Жан Вальжан не обманул его. *** Той же ночью, стоя на мосту над чёрными водами Сены, Жавер сжимал в руке пистолет. Холодная и безразличная, как сама судьба, река неслась прочь. Он поднял оружие к виску, но пальцы не послушались. Он не мог стать самому себе палачом, наказать себя за то, что не в силах изловить одного-единственного преступника. Отчаянно хотелось жить, ведь где-то там, в тёмных переулках Парижа, скрывался человек, который мог сделать так, чтобы боли не стало. Когда Жан Вальжан перерезал верёвки вместо того, чтобы перерезать ему горло, Жавер впервые понял страшную правду: их связала невидимая нить — нить боли и избавления, преступления и милосердия. Ему предстояло сделать выбор — между законом, которому он посвятил жизнь, и человеком, что небесами или дьявольскими силами назначен был его спасением. Жавер не смог убить себя.