Мой любимый супруг

Золотистый свет зари струился сквозь бумажные ширмы, окрашивая спальные покои в теплые тона. Сакура проснулся от странного ощущения — он был укрыт. Тяжелое стеганое одеяло аккуратно натянуто до подбородка, край бережно подвернут по бокам, будто кто-то старался не разбудить его ночными движениями. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к непривычной тишине. Ни криков надсмотрщиков, ни звона цепей, ни привычного страха перед тем, что дверь сейчас распахнется. Только пение ранних птиц за окном и едва уловимый шелест ткани где-то в комнате. Сакура осторожно приподнялся на локтях. В углу комнаты, склонившись над низким столиком, сидел Хаято. Альфа был уже одет в простое красноватое кимоно, его длинные волосы были распущены и падали на лицо. Он что-то писал, время от времени откладывая кисть, чтобы помешать содержимое небольшой керамической чашки, стоявшей на жаровне. Комната наполнялась тонким ароматом — не привычной Сакуре дешевой полыни, которой окуривали омег в Нороши, а чего-то более мягкого, с нотками меда и кореньев. Пальцы Сакуры непроизвольно сжали край одеяла, когда Хаято поднял голову и их взгляды встретились. "Ты проснулся," — произнес альфа, и в его голосе не было ни привычной издевки, ни фальшивой слащавости, которыми обычно сопровождались утренние "приветствия" в старом клане. Сакура автоматически опустил глаза, его тело напряглось в ожидании приказа, насмешки, удара. Но последовала лишь тишина, прерываемая мягким шорохом ткани — Хаято встал и подошел к большому лаковому сундуку у стены. "Сегодня прохладно," — сказал он, доставая сложенный предмет одежды. — "Это будет впору." На кровать легло теплое хаори из темно-красного шелка, подбитое мягкой шерстью. Сакура смотрел на подарок, не решаясь прикоснуться. Такие вещи в Нороши предназначались только для избранных омег, тех, кого готовили в наложницы важным гостям. "Я..." — его голос сорвался на шепоте. Пальцы, протянувшиеся к ткани, дрожали так, что шелк шелестел. Хаято не торопил, не комментировал. Он вернулся к столику и налил что-то из чашки в небольшую пиалу. "Выпей. Это поможет успокоить нервы." Аромат усилился, когда пиала оказалась перед Сакурой. Травяной отвар с медом — в Нороши такое давали только после особо жестоких "уроков", когда омега не мог перестать дрожать. Но здесь... Здесь не было условий. Не было "заслужи". Просто стояла пиала с теплым напитком, просто лежало добротное хаори, просто... Сакура поднял глаза и увидел, как Хаято, отвернувшись к окну, дает ему время собраться с мыслями. Альфа стоял, наблюдая за чем-то во дворе, его поза была расслабленной, но не небрежной — осознанное предоставление пространства. Впервые за долгие годы Сакура почувствовал нечто странное — он мог выбрать. Выпить или отказаться. Надеть хаори или оставить его лежать. Заговорить или промолчать. И этот выбор, такой простой для других, в этот момент казался одновременно пугающим и головокружительно прекрасным. Он взял пиалу обеими руками, ощущая тепло керамики. Сделал маленький глоток. Сладковатый вкус меда смешивался с легкой горчинкой трав, оставляя после себя необычное ощущение покоя. "Спасибо," — прошептал он так тихо, что, казалось, слова должны были затеряться в утренней тишине. Но Хаято услышал. Он слегка повернул голову, и в его обычно холодных глазах Сакура увидел что-то новое — теплое, почти человеческое. "Не за что," — просто ответил альфа и снова отвернулся к окну, давая ему время и пространство. А Сакура сидел на кровати, сжимая в руках пиалу, и думал, что, возможно, не все альфы одинаковы. И что, возможно, это утро — первое из многих, когда ему не придется бояться. После завтрака Хаято неожиданно встал и распахнул деревянные двери, ведущие в сад. Осеннее солнце залило комнату золотистым светом, а свежий ветерок принес аромат последних осенних цветов. —Пойдем, — сказал он просто, как будто предлагал нечто совершенно обыденное. Сакура замер у порога, его босые ноги почувствовали прохладу деревянного настила веранды. В Нороши омегам запрещалось выходить в сад без сопровождения — и уж тем более просто так, без причины. —Я... можно? — его голос прозвучал неуверенно даже в собственных ушах. Хаято обернулся, его обычно строгие черты лица смягчились: —Это наш дом теперь. Ты можешь ходить где угодно. Они шли по узкой каменной дорожке, окруженной пожелтевшей осокой. Сакура шел чуть позади, его глаза широко раскрылись, когда они вышли на небольшую поляну, где под кронами кленов стояла круглая беседка. —Господин! — из-за кустов выскочила девушка-служанка с корзиной грибов. Увидев Сакуру, она на мгновение замерла, затем быстро опустила глаза. —Маю, это Сакура, — Хаято произнес это так естественно, будто представлял гостя. — Отныне он будет жить с нами. Девушка подняла взгляд, и в ее глазах не было привычного презрения, которое Сакура видел у слуг Нороши. —Добро пожаловать, господин Сакура,— она сделала небольшой поклон. — Я собираю опята для кухни. Если вы любите грибной суп, повар делает его особенно вкусным. Сакура не знал, что ответить. Никто никогда не спрашивал его о кулинарных предпочтениях. — Он еще привыкает, — мягко вмешался Хаято. — Принеси нам позже чай с каштановыми пирожными. Когда служанка ушла, они продолжили путь к небольшому пруду, где плавали карпы кои. — Здесь нет запретных мест,— Хаято остановился у воды. — Кухня, библиотека, сад — все это теперь и твое тоже. Сакура смотрел на свое отражение в воде, смешанное с отражением Хаято. Два силуэта, такие разные, но сейчас — просто стоящие рядом. — Я... не знаю, как себя вести, — признался он тихо. Хаято протянул руку и бросил в воду горсть крошек, которые взял из кармана. Рыбы тут же подплыли, создавая рябь на гладкой поверхности. — Никто не ждет, что ты сразу освоишься. Просто... будь собой. На обратном пути они встретили садовника, который показал Сакуре цветущие поздно осенью хризантемы, и старого повара, поинтересовавшегося, не хочет ли омега чего-то особенного к ужину. Когда они вернулись в комнаты, Сакура стоял у окна, наблюдая, как солнце играет в кронах деревьев. Впервые за долгие годы он почувствовал нечто странное — будто тяжелые цепи на его плечах стали чуть легче. А Хаято, сидя за столом с бумагами, время от времени поднимал глаза и следил, как солнечный свет рисует золотые блики в темных волосах омеги. Дом, который долгие годы был для него просто местом, вдруг обрел новый смысл. И, возможно, новое название — дом, где их теперь было двое. Письмо принесли с вечерней почтой. Сакура сидел у окна, наблюдая, как последние лучи солнца играют на поверхности чайной чашки, когда служанка осторожно поставила перед ним лаковый поднос. На нем лежал конверт из плотной бумаги с красной печатью — печатью клана Нороши. Его пальцы похолодели, едва коснувшись бумаги. "Они знают. Они всегда знают." Конверт распахнулся с тихим шелестом. Всего несколько строк, написанных четким почерком главного писаря Нороши: "Нам стало известно о твоем неподобающем поведении. Помни — метка на твоей шее принадлежит нам. Первая ночь должна быть засвидетельствована. Ждём отчёта к утренней птице. Иначе..." Дальше можно было не читать. Сакура знал, что означало это "иначе". Вспомнил комнату с красными стенами в подвале клана. Вспомнил крики омег, которых уводили туда "для перевоспитания". Чашка с чаем опрокинулась, когда он вскочил. Тёплая жидкость растеклась по дереву, как кровь. --- Хаято нашёл его в спальне. Сакура стоял посреди комнаты, уже раздетый до пояса, его тело дрожало мелкой дрожью, будто в лихорадке. На полу валялось смятое письмо с красной печатью. — Что случилось? — шаг Хаято был осторожным, как будто он приближался к загнанному зверю. Сакура не ответил. Его пальцы потянулись к поясу, развязывая последнюю защиту. — Они... они требуют отчёт. О первой ночи. Если я не...— голос сорвался, руки затряслись сильнее. Хаято молча поднял письмо. Его глаза пробежали по строчкам, брови сдвинулись. Когда он поднял взгляд, в серых глазах бушевала буря. — Ты думаешь, я позволю им.. — Голос был нежным, но и в другой форме резкий и грубый. — Вы должны!— Сакура вдруг крикнул, и тут же испуганно прикрыл рот ладонью. — Иначе... они заберут меня. И будет хуже. Всегда хуже. Его колени подкосились, но прежде чем он рухнул на пол, Хаято оказался рядом. Тёплые руки обхватили его плечи, не давая упасть. — Слушай меня, — голос альфы был тихим, но каждое слово звучало, как удар меча по камню. — Никто не заберёт тебя. Никто не прикоснётся к тебе. Этот дом — твоя крепость. Сакура затряс головой: — Вы не понимаете! Они... —Я понимаю лучше, чем ты думаешь,— Хаято внезапно разорвал письмо пополам, затем ещё и ещё, пока от угроз не остались лишь клочки бумаги. — Пусть попробуют прийти за тобой. Он поднял подбородок Сакуры, заставив встретить взгляд: — Я не Нороши. Мои метки не стираются. А тех, кто попытается стереть мою метку на твоей шее... — его пальцы скользнули по тонкой коже, где под знаком клана Ветролома всё ещё виднелся старый шрам от клейма Нороши, — ...я разорву на куски." В коридоре послышались шаги. Слуга принёс второе письмо — на этот раз для Хаято. Альфа развернул пергамент, пробежал глазами и... рассмеялся. Холодным, опасным смехом. — Они пишут, что если я не подтвержу обладание тобой, союз будет расторгнут, — он швырнул бумагу в камин, где языки пламени тут же охватили угрозы. — Как будто я когда-либо нуждался в их жалком союзе. Сакура смотрел, как чернила Нороши пузырятся в огне. Его тело всё ещё дрожало, но теперь — по другой причине. Хаято повернулся к нему, его движения стали мягче: —Одевайся. Сегодня мы ужинаем в саду. А завтра... — он достал из складок одежды небольшой свиток с гербом Ветролома, — ...отправим им наш ответ... Когда Сакура развернул свиток, он увидел всего одну фразу, написанную тушью: "Попробуйте забрать." И впервые за долгие годы его дрожь сменилась чем-то другим. Чем-то тёплым и опасным. Надеждой. И гневом.

***

Дождь хлестал по ставням, когда в спальню ворвались стражи Нороши. Сакура вскрикнул, когда его грубо выдернули из постели, швырнув на холодный пол. — "На колени, шлюха!" Костяшки пальцев врезались в щеку. Кровь наполнила рот медным привкусом. Главный стражник схватил его за волосы, задирая голову: — "Где отметины? Где кровь? Ты даже не смог выполнить простейшего?!" Сакура молчал. Его взгляд искал Хаято, но альфа стоял у стены, скрестив руки. —По закону, — старшая омега-надзирательница провела холодным ножом по его бедру, — за невыполнение обязанностей полагается... —Достаточно. — Голос Хаято разрезал воздух как лезвие. Он медленно подошел, его шаги звучали как приговор. — "Вы осмелились войти в мои покои. Тронуть мое имущество" Надзирательница усмехнулась: — Этот брак — фикция. Мы заберем его для... Удар пришелся так быстро, что никто не успел среагировать. Надзирательница рухнула, хватая ртом воздух, ее горло хлюпало кровавой пеной. — Следующий Хаято повернулся к оставшимся, его меч капал на пол. Стражи отступили. — Вы... вы нарушаете договор! — Нет, — Хаято схватил Сакуру за руку, подняв его. — Я исполняю его. Отныне этот омега — моя законная собственность. А с собственностью Ветролома... Он провел лезвием по ладони, сжимая кулак над головой Сакуры. Теплая кровь заструилась по лицу омеги. — ...поступают только так В коридоре раздались шаги. Десять воинов Ветролома ворвались в комнату с обнаженными мечами. — Передайте своему клану, — Хаято обнял дрожащего Сакуру, — что если кто-то посмотрит на него косо... Его пальцы впились в бедра омеги, оставляя синяки. — ...я снесу Нороши до основания Когда стражи ушли с кланом Нороши, Сакура рухнул на колени. — Зачем?" Хаято опустился перед ним, вытирая кровь с его лица. — Потому что теперь ты действительно мой. — Его губы коснулись окровавленного лба. — И я научу тебя не бояться На следующий день весь клан говорил о том, как Хаято помечал своего омегу. Никто не видел, как он потом мыл его в теплой ванне, смывая с тела следы жестокости. Как целовал каждую новую отметину. Как шептал "прости" в темноте. Но Сакура знал. И этого было достаточно. После ухода стражей Нороши в спальне повисла гнетущая тишина. Сакура сидел на кровати, его тело все еще дрожало, а пальцы бессознательно теребили окровавленный подол кимоно. Хаято стоял у окна, его спина была напряжена, а сжатые кулаки белели от силы хватки. — Прости. — Это прозвучало тихо, почти неслышно. Сакура поднял глаза. — Что? Хаято повернулся. Его обычно холодные глаза теперь горели странным огнем — смесью ярости и... стыда. — Я сказал — прости. За это. Он показал на синяки на запястьях и бедрах Сакуры, оставленные его же пальцами. Омега опустил взгляд. — Ты... спас меня. — И унизил. Хаято подошел к умывальнику, с силой выливая кувшин воды на окровавленное лицо. — Я использовал тебя, как они. Только по-другому. Сакура наблюдал, как капли воды стекают по его лицу, смешиваясь с кровью. — Ты мог просто... — Нет! Хаято резко обернулся. — Если бы я просто отказался, они забрали бы тебя. И сделали бы... Он не договорил. Сакура понял. Он медленно поднялся и подошел к альфе. — Ты сделал то, что должен был. Его пальцы дрожали, когда он коснулся руки Хаято. — Но теперь... можешь сделать иначе. Хаято замер, затем резко выдохнул. Он осторожно взял Сакуру за подбородок, изучая его лицо. — Больно? Сакура покачал головой. Хаято провел пальцами по его шее, где остались следы от грубых рук стражников. — А здесь? — Немного. Альфа кивнул и вдруг... ...опустился на колени. — Я не буду просить прощения. Его голос звучал твердо. — Но я докажу, что достоин твоего доверия. Он наклонился и очень осторожно прижал губы к синяку на запястье Сакуры. — Каждый день. Потом к ссадине на щеке. — Каждую ночь. Его губы коснулись шеи. — Пока ты не поверишь. Сакура закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Он не знал, сможет ли когда-нибудь забыть страх. Но в этот момент... ...впервые почувствовал себя защищенным. После той страшной ночи в покоях Хаято что-то изменилось. Сакура проснулся от теплого солнечного луча на лице. Он медленно открыл глаза, ожидая привычной боли — но вместо этого почувствовал мягкие простыни и тепло чужого тела рядом. Хаято спал, сидя в кресле у кровати, его голова неловко склонилась набок. Длинные черные волосы растрепались, а на лице застыло редкое выражение покоя. Сакура осторожно приподнялся. — Ты... почему не лег? — прошептал он. Хаято мгновенно проснулся, его золотистые глаза нашли Сакуру. — Не хотел пугать тебя, — ответил он хрипло. Они смотрели друг на друга в тишине. Потом Хаято медленно протянул руку — и остановился, дав Сакуре возможность отстраниться. Но омега не отстранился. Теплые пальцы коснулись его щеки, смахнули выбившуюся прядь. — Болит? Сакура покачал головой. — Нет. Ложь. Все болело. Но не так, как раньше. Хаято вздохнул и встал. — Я принесу завтрак. Но Сакура вдруг схватил его за рукав. — Останься, — попросил он так тихо, что альфа едва расслышал. Хаято замер, потом осторожно сел на край кровати. — Хочешь... рассказать? Сакура покачал головой. Не сейчас. Еще не сейчас. Но он подвинулся, освобождая место. И Хаято, нарушив все свои правила, лег рядом, осторожно обняв его за плечи. — Спи, — прошептал он. — Я никуда не уйду. Сакура закрыл глаза. Впервые за долгие годы его сны были без кошмаров. А когда он проснулся, первое, что увидел — Хаято, все еще держащего его, смотрел в окно, где зацвели первые вишни. И в его глазах не было привычного холода. Только тихая, почти незнакомая нежность. "Исцеление" начинается не с громких слов. С молчаливого утра, когда кто-то остается рядом, просто потому что это важно