Открытый конец

В пригороде становилось холодно. Неспешно опускающийся вечер топил улицы в сыром, пронизывающем воздухе. Люди спешили по своим делам, машины стекали непрерывным потоком, и никто не обращал внимания на фигуру, съёжившуюся в тени старого кирпичного здания. Ким Тэхён дрожал. Худое тело, больше похожее на подростковое, чем взрослое, пыталось спрятаться в расстёганной, ворованной где-то в закоулках куртке. Облезлый воротник бессильно терся о его щёку. Чёрные, с надломанными кисточками уши торчали из-под грязной шапки, подрагивая от каждого сквозняка. Хвост, запутавшийся в обрывках тряпья, был прижат к боку, словно это могло хоть как-то защитить. Лицо… когда-то оно сводило с ума своих хозяев. Тэхёна покупали за бешеные деньги — за мягкую гладкую кожу цвета топлёного молока, за губы, которые казались созданными для чужих капризов, за миндалевидные, сияющие янтарём глаза. Но сейчас этот свет погас. Глаза потускнели, под ними залегли тёмные круги, щеки впали, остались только острые скулы да следы старых побоев, кое-где ещё не сошедшие синяки. Он знал цену этой внешности, а ему услужливо напоминали, что он — вещь. Что его тело принадлежит другим, душа, если такая вообще была, не стоит ни гроша. За двадцать один год жизни Тэхён сменил больше хозяев, чем мог вспомнить. Каждая новая семья — новая витрина иллюзий, из которых быстро вытекала реальность: ласковое обращение перед гостями, крепкие руки на шее ночью, деньги, проставленные за послушное поведение, и безжалостные крики, если он «не оправдывал вложений». Он привык выживать: научился улыбаться, когда внутри всё горело, научился сдерживать слёзы, когда рвали в клочья не только тело. И всё же, когда два дня назад его выставили на улицу за «потерю товарного вида», привычка выживать дала сбой. Теперь он бродил. Ночевал в подворотнях, цеплялся за остатки тепла возле выхлопных труб и прятался от людей. Потому что знал: на улице таким, как он, ещё опаснее. Тут не было ни правил, ни контроля. Тут не нужно платить за игрушку. Тэхён устал. Пальцы дрожали, глаза щипало от холода и обиды. Бывший любимец элитных домов стал уличным мусором. И никто, никто в этом ебучем городе не протянет ему руку. Хотя бы просто ради того, чтобы спросить: «Ты жив?» Бродяжничество без цели. Город казался бесконечным лабиринтом из гулких переулков, серых стен и влажного асфальта, который будто впитывал в себя чужую боль. Дождь моросил мелкой противной пылью, цепляясь за волосы и уши. Куртка промокла, ноги он давно перестал чувствовать, а дыхание вырывалось хриплым облаком в сырой воздух. И вот, как назло — откуда-то сзади раздался сальный хохот. — О, гибрид. Кш-кш-кш, - акцент не корейский. Он не оборачивался, сердце ухнуло вниз. Голосов было двое, может, трое. Пьяные, злые, весёлые от дешёвого пойла и чужого страха. Тэхён ускорился, судорожно перешёл на бег, несмотря на боль в боку. Так тянет, когда не предназначенное для бега тело метелью бросается вперед. Пятки скользили по мокрому тротуару в гонке от гулких шагов за спиной. — Я и запах твой чувствую… — Так оделся, потому что знал, что привлечешь внимание! Тэхён свернул в первый попавшийся проулок. Дальше ещё один. Он не знал этих районов. Здесь пахло гнилью, плесенью, чужим разложением. Тут даже не пытались чинить вывески — только пустые витрины, разбитые фонари и редкие фигуры, которых лучше было обходить стороной. Уже почти задыхаясь, он добежал до заброшенной стройки, задыхаясь, осел за бетонной плитой. Дождь стучал по железу. Голоса растворились где-то вдалеке. Кажется, отстали. И только тогда — впервые за эти двое суток — его горло перехватил сдавленный всхлип. Руки сжались в кулаки. Бесполезно. Никто не слышал. Никто не видел. Никому не было до него дела. Но вдруг… что-то мягкое, почти незаметное для чужого обоняния — приглушённый, влажный запах мокрой шерсти. Тёплый, домашний, такой болезненно знакомый. Пахло дождём, грязью… и собакой. Собакой? Тэхён вздрогнул, подняв мутный взгляд. Где-то совсем рядом, в темноте под навесом между мусорными баками, шевельнулась тень. Он замер, не двигаясь. Боль, голод и страх отступили на мгновение, оставив только одну мысль: «Я не один?» О БОЖЕ МОЙ Тэхён замер, вцепившись в бетонный край рукой. Сердце стучало где-то в горле, а мокрый хвост прижался к телу, дрожа в такт его дыханию. Запах становился сильнее. Тухлая влага, гнилая шерсть, мокрая псина. Шорох. Второй. Третий. Из тени выползли тёмные, поджарые силуэты. Голодные глаза светились в полумраке. Что такого? Обычные уличные собаки. Пастухи помесей, бродячие шавки, одичавшие, привыкшие к дракам за помои, к кускам мяса, к человеческим отбросам. Их лапы почти неслышно ступали по мокрому асфальту, но Тэхён знал этот звук. У него в крови зашит страх перед псами. Когда-то, будучи ещё юным питомцем в первом доме, хозяин натравливал на него охотничьих псов — ради забавы. Тогда всё обошлось поцарапанными боками, сейчас — вряд ли. Одна из собак — старая, чёрная, с очаровательно вывернутым ухом — зарычала, остальные подхватили. Шерсть на их загривках встала дыбом. Они чуяли его страх. Голод. Слабость. И запах крови — пусть старой, но ещё притаившейся под обрывками ткани. — Пошли нахер… — сипло выдохнул он, отступая спиной к стене. И зачем? Псы ринулись. Сначала один — полосой тени мимо него, чтобы проверить, не опасен ли. Вторая вцепилась зубами в край его куртки, рванула на себя. Ткань треснула, Тэхён взвизгнул, падая на колени. И тогда началось. Оскаленные морды, налитые кровью глаза, рваные клыки. Они вцеплялись в его одежду, тянули вниз, царапали лапами. Одна сцапала зубами за предплечье, прорезав кожу. Горячая кровь смешалась с дождём. Тэхён завизжал, отмахиваясь слабой рукой. Бесполезно. Их было четверо, он — один. Каждый укус будто прожигал тело. Рывок за лодыжку — и он снова грохнулся, почувствовал, как зубы впились в бок. Сквозь мутный взгляд мелькали тёмные силуэты, рваные хвосты, сальную шерсть. Где-то внутри всё кричало: «Это конец. Я просто… сдохну здесь. На грязном асфальте. Вонючим кормом для шавок.» Псы скалились, захлёбываясь от адреналина и восторга, раздирая тряпьё, пробираясь к мягкому, ещё живому мясу. Какое тёплое и сладкое, как приятно зефиром плывет по пасти, заполняя горло, как пузыристый жёлтый жир, только приятнее, податливее, и температура выше, чем у человеческих мышц, и медного привкуса почти нет… Тэхён, всхлипывая, уткнулся лбом в мокрый бетон. Он всегда знал, что умрёт грязно, но не так. Он больше не слышал лай. Глухой, вязкий гул наполнил уши. Всё вокруг размывалось, как будто кто-то поливал мир мутной серой водой. Боль превратилась в тянущее, неприятное тепло. Ноги не слушались. Ладонь, которой он пытался оттолкнуть очередную пасть, соскользнула по мокрой шерсти. Дождь, грязь, кровь. Мир сузился до одной мысли: «О боже мой.» Он даже не помнил, как упал, лицо само прижалось к холодной луже. Вода заливалась в рот, но Тэхён не пытался откашляться — бесполезно. Последнее, что он уловил — сдавленный, рваный звук собственного дыхания. Глаза начали закрываться сами собой, веки налились свинцом. Где-то на границе сознания мелькнул силуэт. И тёмный, хриплый голос, как сквозь вату: — Эй… ты… А потом — темнота. Обволакивающая, тёплая, спокойная… Наконец-то.