Открытый конец

Чонгук вывалился в переулок, хлопнув дверью так, что проржавевшая ручка чуть не осталась в руке. Воздух обжёг лёгкие сыростью и запахом тухлого масла из вентиляции. Гулкое позвякивание пустых бутылок под ногами пело привычную песню. Он шёл, шатаясь, держа в одной руке чёрный мусорный пакет, в другой — почти пустую флягу дешёвого алкоголя, заботливо спрятанную от хозяина под барной стойкой. Пара глотков на смене, ещё два, пока никто не видит. Так люди становятся более понятными, а мир — чуть дальше. Ноги скользнули по мокрой плитке, где-то вдалеке доносился лай. Чонгук поморщился. Псы тут были хозяйские. Бездомные, ожесточённые, как весь этот нищий район. Лучше не лезть. Он бросил пакет в контейнер, отхлебнул из фляжки и уже собирался развернуться, когда взгляд зацепился за кучу тряпья у стены. Сначала он подумал, что это мешок. Потом — что-то дохлое. И только потом — что-то с ушами. Чонгук прищурился, злясь сам на себя. «Блять, опять…» Он видел это слишком часто. В этих подворотнях валялось много всего. Бездомные. Гибриды. Псы. Иногда люди. И почти никто из них не был живым. Парень сделал шаг ближе, пнул рядом валяющийся кирпич, но тело не шевельнулось. Лапы, что ли? Нет… руки. И тогда он заметил остатки хвоста, обмякшие у бедра. Кровь, хлещущая по асфальту вместе с дождём. Следы зубов. Лицо — изуродованное, в грязи, с полузакрытыми глазами, но ещё слишком человеческое, чтобы не почувствовать спазм в желудке. — Твою ж мать… — выдохнул Чонгук и замер. Он почти развернулся. Почти сделал шаг обратно к бару. Так всегда проще. Проще уйти. Проще не видеть. Проще не спасать того, кто всё равно сдохнет к утру. Но… где-то внутри всё-таки дёрнулось. Та самая тёмная, заплеванная доброта, которая уже тащила в его съёмную коморку собак без лап, кошек с вывалившимися глазами, дохлых воробьёв и однажды даже девчонку-гибрида с откусанным ухом. Половину он хоронил. Но никогда не мог просто пройти мимо. Чонгук поморщился, выругался себе под нос, допил фляжку до дна, зажал её в карман. — Ладно… Тоже закопаю. Он шагнул к телу, опускаясь на колени, осторожно тронул за плечо. Гибрид не отреагировал. Только слабо дрогнули ресницы. — Чёрт, да ты ещё жив… Порывшись в кармане, Чонгук нащупал старую тряпку, вытер с лица парня кровь и грязь, поморщился от вони и прикусил губу. «Ну вот зачем мне эта херня?» Но уже бережно подхватил его под плечи, приподнял, закинул на себя как мешок. Тэхён был лёгким, как дохлая птица. И только уходя в темноту переулка, Чонгук тихо буркнул: — «Если сдохнешь у меня в комнате — я тебя порву, понял?» Хотя знал: тот ничего не услышит. Город будто давил сверху. Дождь уже почти сбился в вязкую, тягучую пыль, с которой нельзя смыть грязь ни с рук, ни с памяти. Переулки были одинаковыми — мокрые стены, мусорные баки, и чьи-то заплаканные тени в проёмах окон. Чонгук брёл, тяжело дыша, закинув бесчувственное тело Тэхёна на плечо. Он был лёгкий, почти невесомый, но оттого только хуже — это ощущение дохлого мяса всегда било по спине. Раз десять Тэхён соскальзывал с его плеча. Тело глухо гупало о мокрый асфальт, оставляя за собой тёмные пятна. Чонгук ругался, наклонялся, поднимал обратно, злясь не столько на него, сколько на сам факт этой возни. Пьяная голова плыла. Каждое движение отдавалось в затылке. Всё вокруг казалось каким-то липким, скользким, будто мир давно стёк плесенью. Никаких мыслей про "бедного парня", руки машинально хватали за тряпьё, перекидывали через плечо. Шаг. Соскользнул. Мат. Опять поднял. Он не осознавал, что по лицу катились слёзы. Горячие, как проклятие. Лились по щекам, по подбородку, падали на чужую всклокоченную макушку. Лицо оставалось пустым — ни одного спазма, ни одной судороги. Чонгук шёл, как машина, вытирая ладонью глаза, не понимая, откуда это. Так всегда было. С детства. Плакал, когда никто не трогал, а когда били — ни звука. Он не чувствовал, что сейчас испытывает что-то. Ни злости. Ни боли. Ни сострадания к этому живому куску мяса, который пачкал ему одежду кровью. — Умри, только не на моём пороге, понял… — пробормотал он глухо, уже не помня, говорил это вслух или про себя. Никакой связи. Он даже не думал, что это человек. Это просто ещё одно тело, которое валяется под ногами, и которое, почему-то, Чонгук всё равно тащил домой. Без причины, что характерно - их все равно ничего не связывало. Как, впрочем, и с теми, кого он тащил домой до. Комната встретила его тишиной. Тухлый воздух, запах мокрой шерсти, гнилой еды и старой сырости. Голая лампа под потолком, пол из рассохшихся досок, грязное тряпьё вместо занавесок. Чонгук кое-как втащил Тэхёна внутрь, зацепился ногой о порог и выругался, снова уронив его на пол. Тот упал глухо, лицом в трещины досок, ни разу не издав ни звука. Чонгук стоял, тяжело дыша, ладонью вытирая глаза, в которых всё ещё тёк этот мерзкий, беспричинный поток слёз. Он не знал, откуда они. Не понимал. И не хотел. Он прислушался. В комнате было пусто. Слишком пусто. Тогда он вспомнил. Точно. Щенок. Стонни. Маленький, поломанный дворняжий щенок без задних лап. Он всегда ползал к двери, когда Чонгук возвращался. Даже если уже не мог. Полз, скребя лапами по полу. Всегда. И сейчас его не встретили. Чонгук обошёл комнату, хромая, оглядываясь. И нашёл. Возле двери, в темноте. Маленький комок. Уши прижаты. Мутные глаза открыты. Лапки вытянуты вперёд, будто доползал последние сантиметры. Щенок сдох. Здесь. Один. Так и не дождавшись. У Чонгука передёрнулась губа, но лицо осталось пустым. Он сел рядом на пол, провёл рукой по грязной шерсти. — Ты же обещал, что дотянешь… — выдохнул он глухо. Слёзы всё так же катились по щекам, стекали на ворот футболки, на землю. Чонгук устало моргнул, закидывая щенка в старую тряпку. Поднялся. — Я обещал тебе не плакать, Стонни… — сипло проговорил он, шатаясь к выходу. — Но, блядь, что-то шея опять мокрая. Прости. Он вышел на улицу, прямо в дождь. Промозглый, вонючий двор. Мусор, раскиданный ветром. Нашёл угол, где уже была ямка — он часто закапывал тут своих. Чонгук почти молча опустил свёрток в мокрую грязь. Земля расползалась от дождя. Руки дрожали, но не от холода. Слова застревали в горле. — Держись там, пёс. Прости… я… не вышло… Он даже не засыпал как следует. Просто навалил сверху мусор, пару камней. Дождь всё размазывал в кашу. А Чонгук сидел на корточках, зажимая лицо руками без истерик и крика. Только тихое, пустое шевеление губ. И слёзы. Медленные, бессмысленные. А где-то в его комнатушке, на голом полу, истекал кровью какой-то ушастый полутруп, которого Чонгук даже имени не знал. И в эту ночь им обоим было одинаково херово.