Открытый конец

Когда последняя тряпка осталась на полу, пропитанная розовой водой, Чонгук откинулся спиной к стене и вытер ладони о колени. Воздух в комнате был тяжёлый, мокрый, с примесью крови и старого страха. Он смотрел на неподвижное тело, обмотанное лоскутами, и в какой-то момент вспомнил её. Гибрид. Та, что пару месяцев жила тут же, в углу, под старыми одеялами. Ушастая, с рыжими пятнами. Когда-то Чонгук подобрал её возле порта, отмывал так же — тряпками из старой футболки. Думал, что справится. Она поначалу смотрела пусто, а потом научилась воровать влажный корм у Стонни, пока тот спал, драла когтями обои. Плакала во сне. А потом ушла. Вернулась к тем, кто давал деньги за ночь. Сказала, что тут не выжить. И там не выжить. И вообще… какая разница. Теперь и Стонни нет. И тряпки кончились. Чонгук медленно шмыгнул носом, посмотрел на Тэхёна. Парень выглядел так, будто его собирали по кускам — криво, в темноте, чужими руками. Но выжил. И вот тут в голове у Чонгука защёлкнулось что-то бытовое, простое. Чем его кормить? От воды толку — никакого, а еды… Пара пакетиков лапши, старый батон с плесенью. Всё. Он снова шмыгнул, встал, подошёл к столу, надел драный худи. Пальцы привычно проверили карманы — пусто. — Ладно… — пробормотал Чонгук, больше себе. Остановился на секунду, оглянулся. В комнате опять стало очень тихо, только дождь по стеклу и редкое потрескивание досок. — Потерпи, кошка… если доживёшь до утра — что-нибудь найду… И вышел, плотно притворив за собой дверь. Впереди была ночь, мокрые подворотни и тёмные чужие карманы. На удачу. Утро вползло в комнату серым, мутным светом, размытым дождём за окном. Чонгук сидел на полу, спиной к стене, глаза налиты, лицо уставшее, небритое. Он не спал, пах так, что у самого воротило. Перед ним, скрючившись, лежал Тэхён. Шкура грязная, шерсть слиплась от запёкшейся крови, пальцы дрожали. И вдруг — еле слышное чавканье. Тэхён сосал, цеплялся ртом за размякший кусок хлеба, пропитанный молоком. Бесцветное молоко, которое Чонгук украл ночью из грязного супермаркета. Отрезал плесень с батона тупым ножом, а теперь макает остатки в тёплую белую жидкость из старой чашки. Тэхён тянется, лижет, сосёт, шумно глотает. Выглядит, как почти утопленный котёнок. Глаза полураскрыты, взгляд мутный, разум цепляется за инстинкты. Ест — значит жив. Чонгук пододвигает очередной кусок к его рту. — На… — устало выдыхает. Даже не «ешь», не «держи», просто звук. Тот ест. А то, что падает — доедает сам Чонгук. Без отвращения — просто еда. Он кидает в рот размякший ломоть, жует, пьёт из чашки прямо после Тэхёна. И в этой жуткой, грязной комнате на пару секунд становится почти спокойно. Тэхён, лакая молоко, вдруг вспоминает. В голове, словно чужим голосом — «мама… мягкие хвосты… будет тепло…» Он морщится, не понимает, откуда это. Откуда-то из ночи. Из темноты. Но сейчас молоко тёплое. И хлеб сладкий. Время толкало день за днём. Чонгук таскал с работы пятилитровки воды. Не спрашивая, не объясняя никому. Просто хватал их со склада, оставляя себе под ногами. Этой водой он умывался сам. Этой же водой протирал Тэхёна. Раны на теле гибрида воспалились. Гноились. Запах стоял такой, что иной раз мутило, но Тэхён цеплялся за жизнь. Дышал тяжело, с хрипом. Пил воду из ложки, чаще из теплой руки, иногда ел мокрый хлеб. И каждый раз, когда Чонгук проходил мимо, наклонялся проверить — дышит или всё-таки сдох. Он не знал, зачем делает это. Странным образом этот хриплый, сбитый с ритма вдох-выдох означал, что тишина пока не окончательная, что не нужно будет снова бормотать бред в пустоту. Делать вид, что Стонни всё ещё где-то под столом. Что кто-то слышит его слова. Чонгук часто по ночам сидел, уставившись в грязное окно. А потом вдруг вздрагивал от чужого, сбившегося дыхания в комнате. И в эти моменты думал только одно: «Удивительно, сколько он тянет…» А за окном всё так же бился в стекло холодный ветер. День выдался почти тёплым. Чонгук вернулся с работы чуть раньше обычного. На смене никто не заметил, что он украл очередную бутылку воды. Никому не было дела. И почему-то, сам того не осознавая, он немного улыбался. Не потому что стало лучше. Не потому что еда появилась, или деньги, или смысл. А потому что Тэхён… Этот мятый, полумёртвый мальчишка с окровавленными ушами и перекошенными губами — начал что-то бормотать. Невнятно, даже не слова. Скорее бессвязные обрывки, как будто выскребал из себя обрывки воспоминаний. И впервые из его разодранной, воспалённой глотки послышалось нечто… нечто, что отдалённо напоминало мурчание. Глухое, рваное, сбивчивое. Как будто его горло не знало, как это делать, но мышцы вспомнили сами. Чонгук в этот момент как раз протирал его тряпкой. Смоченной в грязной, потемневшей воде. Отмыл лицо. Шею. Грудную клетку. Линию живота. И вот… Занёс тряпку над нижней частью тела. И Тэхён открыл глаза. Впервые. Один мутный, тусклый, воспалённый взгляд. В нём не было ничего — ни страха, ни благодарности. Только пустота, переполненная болью. И Чонгук застыл, потому что этот взгляд был не про спасение. А про то, что человек всё ещё здесь, в этом теле, как бы разбито оно ни было. Комната будто навалилась со всех сторон. Запахи, мокрая тряпка в руке, чужое, болезненное дыхание. И это рваное мурчание. Чонгук не двинулся. Лишь подумал: «Ты до сих пор жив…» Чонгук не остановился. Как делал это уже десяток раз за последние дни, осторожно занёс мокрую, прохладную тряпку ниже. Всего лишь только работа руками. Протереть. Забинтовать. Убрать грязь. Он знал — так надо. И что именно так делал со Стонни, с воробьями, с кошками, с обмороженными лапами. И что это не про удовольствие и не про домогательства — просто тело, которое надо хоть как-то сохранить. Но Тэхён, впервые придя в себя настолько, чтобы осознать прикосновение, дернулся. От неожиданности, от боли, от инстинкта. Выпустил хриплый, злой звук — шипение, отчаянное, рваное, как будто в глотке что-то порвалось. Тело выгнулось, слабые руки оттолкнули Чонгука, а пяткой он задел бутылку с остатками воды. Бульк. Плеск. Тишина. Последняя чистая вода растеклась по полу. Чонгук застыл. Глянул на гибрида. Пустое, холодное лицо, на котором всё ещё будто была эта странная, еле заметная улыбка с утра. Он не знал, как объяснить, что не хочет вреда. Чон уже сто лет как был порознь со своими эмоциями. Хотелось обнадежить, что его вообще не интересует секс, с чего глупая кошка решила, что она востребована? Убивало сильнее только то, что застрявшая от прежде хорошего настроения улыбка не уходила. Просто ссутулился, медленно опустил тряпку, не оправдываясь, не объясняя. В комнате стало очень тихо. Только гул за окном да Тэхёново прерывистое, больное дыхание. А Чонгук устало подумал: «Ну вот… и это теперь.»