Открытый конец

Тэхён не знал, где находится. И ему было… впервые за долгое время хорошо. Никакой боли, никакого лая, никакого чужого хриплого дыхания у уха. Просто мягкая, глухая пустота. Тело будто утонуло в густом тёмном мареве, где не болело ни ребро, ни растрёпанный хвост, ни изодранные в кровь ладони. Он словно завис между вздохом и последним морганием, в абсолютном удовлетворении от того, что больше не чувствует. А снаружи… Доска пола жалобно скрипнула. Чонгук бесцеремонно перешагнул через его тело, не удосужившись даже взглянуть. На ходу оглядывал комнату, открывал поломанный шкафчик, рылся в куче тряпья в углу. Пусто. Все бинты, все старые полоски ткани ушли на Стонни. Последний кусок грязного полотенца Чонгук ещё утром промокнул псу морду, когда тот задыхался в конвульсиях. Он остановился посреди комнаты, устало выдохнул. Плакать он перестал ещё на улице. Обещал же. Глаза сухие, щёки в разводах, одежда в крови. Чонгук посмотрел на Тэхёна, распластанного на полу, как сломанная тряпичная кукла, без слов подошёл к своей кровати, сорвал единственную наволочку — старая, в катышках, пропитанная потом и запахом дешёвого порошка. Порвал её длинными, неаккуратными лоскутами, по ходу дела обдирая себе пальцы. Ткань рвалась с мерзким, рваным звуком. — Живой будешь — поблагодаришь, кошка… — пробормотал Чонгук, больше для пустой комнаты, чем для него. Лоскуты он сложил кучкой на стол и уселся рядом, вытирая грязные ладони о штаны. Ну что ж. Ночь за окном словно затаилась, как перед чем-то особенно паршивым. Комната погрузилась в вязкую тишину, нарушаемую только хлюпаньем дождя за окном. Чонгук сидел на корточках рядом с Тэхёном, глядя на него сверху вниз. Тот лежал, раскинув руки, как брошенная птичка с переломанными крыльями. Хвост облеплен засохшей кровью, кожа на боку рваная, местами до мяса. Лицо исцарапано, один глаз опух до щели. Лапы — нет, руки — разодраны в клочья, пальцы с обломанными когтями. Чонгук провёл рукой по лицу, тяжело вздохнул. Не было ни сочувствия. Просто глухая, тупая, застарелая печаль, которая прицепилась к нему лет с семнадцати и так и ползла следом, как сдохший пес на привязи. Он знал, как это бывает. Десятки раз. Он приносил их сюда. И каждый раз, бинтуя их, поя водой с ладони, грея под худым одеялом, он думал, что помогает, что делает хоть что-то. А на деле просто оттягивал. День, два, иногда ночь. Редко надолго удавалось растянуть ту самую секунду между «ещё жив» и «всё» И вот теперь — очередная. Эта кошка. Чонгук стянул с него порванную футболку, она уже почти засохла от крови. А, нет, это мальчик. Оценил состояние боков: зубы оставили длинные рваные отметины, некоторые до кости. Лапы поцарапаны, на бедре будто кто-то старался отгрызть мясо. Чонгук молчал. Лицо — пустое, как у каменной статуи. Он аккуратно тронул пальцами шею — пульс едва заметный, словно дохлое семечко под кожей. — Ну ты и… — выдохнул Чонгук, не закончив фразу. Он знал, что этому телу не выжить. Не здесь. Не у него. Он же не врач, он даже бинт правильно наложить не умел. Просто из тех, кто цепляется за дохлые вещи. Потому что нельзя вот так бросить. Чонгук снова вытер ладонь о штаны, сделал глубокий вдох. На столе лежала груда неровно рваных лоскутов. В глазах снова защипало, но он проморгался - обещал. Он наклонился, начал осматривать раны на боку, аккуратно отодвигая пальцами клочья сбившейся собачьей шерсти, прилипшей еще на помойке. А за окном дождь стучал по грязному стеклу, словно отбивая похоронный марш. Чонгук долго не решался тронуть его снова. Сидел, уставившись на голую стену, пока не понял — если не сейчас, то уже всё. Он поднялся, вытащил из-под стола банку с мутной дождевой водой. Когда-то собирал её для птичек — те, что прибивались к окну, с переломанными крыльями. Теперь и они давно не прилетали. Тряпки он промочил в этой воде, отжал прямо на пол. Пахло железом и мокрым деревом. Пальцы дрожали, когда он отмывал воспалённые, сочащиеся раны на боку. Неаккуратно, торопливо — вода тут же розовела от крови. Но вот до ушей и хвоста Чонгук добрался осторожнее. Уши были в зазубринах, мятые, в крови. Хвост облезлый, но целый. Он почему-то всегда ухаживал за ними тщательнее. Может, потому что понимал, как это — когда никто даже не прикасается нормально. Он работал молча, но через пару минут от тишины в голове стало вязко. И тогда Чонгук начал бормотать. — Будет тепло… — промямлил он, промокая рану на плече. — Там… там мягкие подушки… и свет. Мама… папа ждут. Помнишь, Стонни?.. У них там мягкие хвосты… и… и мясо… всякое… Он говорил это не Тэхёну. Совсем не ему. Просто… голосом держал себя за остаток разума, чтоб не провалиться в мертвую тишину. — Много мяса… И плед… помнишь плед?.. Они ждут… Трясущимися руками он отжал тряпку, обмотал окровавленное бедро рваным лоскутом наволочки. Завязал как мог. Плевать. Каждую новую повязку сопровождал новым шёпотом: — Укроют тебя… не больно… Не будет уже… А где-то глубоко под этим телом, Тэхён слышал обрывки. Словно голоса в мутной воде. «Будет тепло…» Он не понимал смысла, не знал, кому это. Но странным, чужим эхом слова ложились в остатки его сознания. Будто вдруг… кто-то сказал это ему. И от этого на секунду стало страшно. Потому что так с ним никогда никто не говорил.