Поливая могилу слезами

Бзынь! По ушам прошёлся грохот монет, удар по дереву. Я нагнулся, чтобы поднять три несчастные монеты — хотелось мне того или нет. — Растяпа... Слова улетели то ли в воздух, то ли к моей собаке. Затем я плавно, словно по прописанному сценарию, поднял монеты. У всех трёх монет были разные числа. Я стал разглядывать их внимательнее: где-то — тёмные пятна, где-то — светлые, а где-то стёрлась дата. Было не разобрать, какого года выпуска самая младшая монета — та, у которой на лицевой стороне было самое маленькое число: 198... Последнюю цифру не видно, словно кто-то специально стёр идеально такую маленькую цифру. Но какому идиоту, скажите на милость, это вообще нужно? Все три монеты лежали у меня на ладони. Мне стало интересно, и я захотел их сравнить. На самой крупной — 1981 год, на средней — 1989, ну а мелочь выделялась своим «198». В воздухе повисла пауза. Я взглянул на часы, висящие на стене, затем снова посмотрел на младшую монету и тяжело выпустил застоявшийся в лёгких воздух. Я кинул монеты в карман и пошёл собираться на работу. То есть, собирать-то особо было нечего: надел свитер, поверх накинул не тёплую куртку коричневого цвета. Сумка у меня почти всегда была наполовину собрана: духи уже лежали внутри — с запахом чего-то пыльно-сладкого, кусачки для ногтей, ключи от квартиры, небольшая книжечка, сигареты и ручка. Всё, что оставалось туда закинуть, — это моя рабочая кепка, зонтик на всякий случай, фонарик и капли для глаз. Вещи, которые нужно было класть в эту сумку, никогда не менялись — менялась лишь очерёдность. Иногда духи были последними, иногда забывался зонтик, бывали дни, когда даже ключи забывались. Но неизменным оставалось одно — фонарик. За двадцать три года работы я ни разу его не забыл. Что уж говорить — темнота заставляет меня слишком много думать, а я и без того от мыслей вечно уставший. Закрыв входную дверь на ключ, я дёрнул за ручку. Убедившись, что дверь заперта, спустился вниз. Живу я на третьем этаже. Квартира досталась от покойных родителей. Они не были богаты, но почему-то решили последние десять лет своей жизни откладывать деньги, чтобы оставить нам с братьями хоть что-то после смерти. Мне досталась именно та квартира, в которой прошло всё наше детство — квартира родителей. Ну, я в целом не жалуюсь: квартира неплохая, ремонт средней свежести, местами качественная мебель. В общем в зубы дарёному коню не заглядываю. Я сел в убитый автобус. Их ходило всего два — раз в час, так что опоздать означало провалиться под лёд. Людей, как всегда, было немного: двое мужиков, явно пьянчуги, и старенькая бабушка, на вид несчастная. Я был четвёртым. Хотел было мысленно оценить и себя, но, пробежав по своему телу быстрым взглядом... просто вздохнул и выбросил эту затею. Я достал книгу и принялся искать место, на котором остановился. Закладки у меня не было — никогда ими не пользовался, за что каждый раз при поиске нужной строчки себя ненавидел. Но когда находил — настроение немного повышалось. Поэтому закладки я и не любил. Только я вроде как начал читать, как вдруг сразу вспомнил про монеты в кармане. Очень странное чувство — словно кто-то подкинул мне эту мысль, пропихнул в голову и протолкнул сквозь очередь других мыслей, а затем засунули её в первые ряды. Я не стал бороться с этим чужим чувством и спрятал книгу, чтобы достать монеты. Странное дело — меня не отпускала самая мелкая монетка. Уж слишком неестественно выглядела эта «198». Ну как могла стереться так идеально одна единственная последняя цифра? Неужели где-то там, за тысячи километров, какой-то упырь стирал именно четвёртую цифру в дате, чтобы такой же упырь, как я, ломал себе голову? Если это и сделали намеренно — одно я знаю точно: тот человек такой же идиот, и мыслим мы, скорее всего, одинаково. Я выстроил трёх «бойцов» в пирамидку: снизу — самая большая, «1981», на ней — средняя, «1989», и заключающая — самая маленькая, «198». Какое-то время эта пирамида простояла на моей ладони. К сожалению, не так долго, как египетские, но в какой-то степени — тоже немало. Я разглядывал её с разных сторон: рёбра всех трёх монет, то, насколько у них отличаются размеры и насколько разные цвета. — Что я делаю?.. — сказал я как бы в эту пирамидку тихим голосом. Но ответа, как и ожидалось, не последовало — ведь это риторический вопрос. Пирамиды не глупые, и даже моя, из монеток, поймёт, что на такие вопросы не отвечают. Я сжал пирамидку в ладони и посмотрел в окно. Я ведь сегодня совсем не обратил внимания на погоду — обычно каждый день её оцениваю. Видимо, даже такие вещи, как погода, забываются... Но только не фонарик. Солнце светило приятно, не раздражало. Облаков было достаточно, чтобы оно могло периодически прятаться, меняя весь мир в глазах на тёмные тона. По деревьям было видно, что ветерок тоже есть — это хорошо. Поездка занимала около тридцати пяти минут: слишком много, чтобы сказать, что это быстро, и слишком мало, чтобы сказать, что это долго. В общем, идеально — чтобы успеть выехать из моего небольшого города и даже проехать по лесопосадкам. Ехать мне на конечную, а оттуда пройтись ещё минут пятнадцать — и готово, я окажусь на кладбище. Место, где я работаю уже, наверное, полжизни. Не скажу, что оно плохое — это слово не совсем сюда подходит. Скорее — мёртвое. Место было мёртвым не потому, что там лежали мертвецы, а потому, что мертвецы почти перестали туда прибавляться. За последние два–три года соседние сёла и городки почти опустели. Молодёжь сбегает в крупные мегаполисы, стариков часто отдают в дома престарелых в других областях, а кремация становится всё актуальнее. Ну а кладбище... кладбище потихоньку тлеет и умирает. Становится словно тем, кого в себе хранит. Люди приходят навещать могилы всё реже и реже. Увидеть человека за день — это уже редкость. Делать там почти нечего: весь день сидишь — то радио слушаешь, то книгу читаешь. Иногда я убираю надгробия. Не думаю, что кто-то был бы против. Людей всё меньше и меньше, поэтому всё зарастает травой, кустарниками и бурьяном. Приводить могилы в порядок стало неким ритуалом — как будто, если я запущу кладбище и дам ему полностью зарасти, то дам ему умереть до конца. Ведь если оно зарастёт — можно попрощаться с ним. Никто не уберёт и не почистит. Получается, жизнь этого кладбища важна только мне и моему сменщику. Моя ладонь вспотела. Я разжал кулак и ещё раз взглянул на три монеты. После того как я посверлил их взглядом, решил вернуть обратно в карман. Читать дальше книжку не хотелось — всё из-за этой даты, «198». Поэтому я закрыл глаза и решил дожидаться, пока автобус доедет, в темноте своих век. — Конечная! — раздался голос водителя из начала автобуса. Открыв глаза, я обнаружил, что ни мужиков, ни бабки уже не было. В целом, как всегда: до конечной редко кто-то доезжал — тут делать нечего. Я вышел, и солнце, хоть и не сильно, но всё же ударило в глаза, из-за чего я немного прищурился и аккуратно спустился по ступенькам автобуса. Погода изменилась не сильно... возможно, облаков стало больше? Жаль, что не считал. Чтобы дойти до кладбища, нужно было свернуть на полевую дорогу — пыльно, но что поделать. Кое-как я дошёл до ограждения — старый каменный забор, невысокий: на носочках можно было увидеть, что происходит на кладбище. Затем двадцать метров вдоль ненадёжной каменной защиты — и вот я у входа. Ох уж эти старые ворота. Их никогда не меняли и не красили, пока я тут работал, а деньги нам не выделяют — вот и стоят здесь наверное с полвека. Их изначальный цвет уже не разобрать: то ли зелёный, то ли это синий так выцвел — ржавчина перекрывала почти всё. Немного приложив усилие, я открыл калитку. Скрип раздался, словно на всё кладбище. Будь я некромантом — это явно был бы мой знак, чтобы призвать мертвецов. После калитки под ногами меня встречала дорожка из старой брусчатки. Между камнями торчали маленькие травинки. Я поймал себя на мысли, что нужно будет убрать всё это дело, а затем прошёлся по тропе, оглядываясь по сторонам. Встречал меня всё тот же угнетающий вид: одинаковые лица, одинаковые переулки между могилами, которые я знаю наизусть, столики, лавочки, засохшие цветы. Ощущение, словно эти вещи были здесь всегда, будто их никто не приносил — они просто здесь существовали с зарождения планеты. Моя фантазия слишком слаба, чтобы представить это кладбище хотя бы без одной из этих могил. Несмотря на то, насколько здесь тихо и мрачно, я всё равно всегда относился с теплом к этому месту. Оно всегда оставалось чем-то приятным, и мне всегда хотелось вернуться сюда снова. Наверное, поэтому я стал таким. Мои глаза остановились на клетчатом горбу за кустом: спина в жёлтой рубашке слегка выглядывала из-под зарослей возле каменного креста с Девой Марией. Я аккуратно подошёл, стараясь не издавать ни звука. Но как только я приблизился на близкое расстояние, меня сразу выдала ветка под ботинком — словно в мультике переломалась пополам и хрустнула на весь континент. — Уже девять часов? — не оборачиваясь, спросил сменщик, а затем посмотрел на свои часы, убрав рукав рубашки. — Как ты понял, что это я? — с меня сразу снялось напряжение, которое накопилось от того, что я подкрадывался. — Просто услышал, как калитка открывалась минуту назад. — Мм... — промычал я в ответ. — Вероятность того, что утром кто-то придёт, уж слишком мала. Сам ведь понимаешь. Сменщик поднялся с колен и отряхнул руки об свои спортивные штаны. Одет он был, как всегда, нелепо. Ну а что ещё тут скажешь? Работает он почти в глуши — зачем наряжаться? Спортивки и рубашка — этот образ стал железобетонно у меня в голове, словно он в другом не ходит. Я никогда его не видел в городе, так как он живёт в другом посёлке. Поэтому даже когда я представляю его где-нибудь на рынке или даже в мегаполисе, он всё равно остаётся в чёрных спортивках и жёлтой рубашке. Он протянул слегка пыльную руку. Недолго раздумывая, я сразу ответил тем же. — Чего без перчаток роешься? — Забыл, представляешь? — сказал он с немного разочарованным видом. — А запасные в сторожке? — Весь день вчера провёл в поисках — всё обрыл. — Странно... — сказал я, немного нахмурив брови. — А в тумбочке? — Первым делом. Какой-то десяток секунд мы так простояли, окутанные приятным прохладным ветерком. Вокруг стояла новорождённая осень, вот как неделю только задул холодный ветер, и листья начали падать. — Ладно, разберёмся. Я достал из сумки свою кепку цвета выгоревшего неба, надел на голову и поправил вправо-влево. — Иди домой, я тут всё закончу. — Ой, да всё равно до автобуса ещё так минут сорок, — сказал он, слегка улыбнувшись. — Ну да, что-то я позабыл совсем. — На пенсию пора! — Да я ещё тебя переживу. Когда ты на пенсию выйдешь, я всё ещё буду горбатиться на этом кладбище! Пусть старый и кривой, но зато тут! Сказал я, как бы ударив два раза по груди. — Всё так же — ни ногой отсюда? — Угум. Беседа резко потеряла позитив после моего ответа. — Ну, значит договорились! — Он щёлкнул своими пыльными пальцами и улыбнулся. — М? — Работать тут до пенсии я, навряд ли буду — сам понимаешь, юность жаль убивать. Но вот приезжать и навещать тебя — обязательно стану. — Хах, ну и заявление... На смех меня не пробило, но сделал вид, будто рассмешило. Мы стояли всё так же возле той Девы Марии, словно она была третьим в нашем диалоге. Я слегка опирался на неё, но сил не прикладывал, приходилось немного контролировать равновесие. — Ну а что? Понятное дело, не каждые выходные, но пару раз в месяц, с гостиницами можешь меня ждать! — Ну ты даёшь. Не страшно такие обещания кидать? — А я хоть раз нарушал своё слово? Я закатил глаза высоко в небо и задумался. В памяти и вправду не было таких случаев — всегда, когда он мне что-то обещал, он выполнял это. Когда я его о чём-то просил — он почти никогда не отказывался. Я и не задумывался об этом. Работаю с ним второй год, а то, какой он человек, осознаю только сейчас. — Забавно, и вправду... — Я почесал задумчиво затылок под кепкой. — Я никогда не замечал, что ты держишь слово. — Как можно не заметить, что человек слово держит? В ответ я тяжело вздохнул и пожал плечами. После недолгой паузы я продолжил: — Тогда договорились: как уволишься, то хотя бы два раза в месяц должен тут появиться. А то у меня сменщиков не будет, придётся чуть ли не жить тут с мертвецами... — Ну так ты же любишь это кладбище! — посмеявшись, сказал он. — Не знаю, люблю ли... Я немного задержал воздух в груди. — Мне здесь спокойно, но жить здесь не хотел бы. Тем более — лежать под землёй. Что угодно, но только не быть похороненным тут. — А чего не хочешь? — Не знаю... Здесь мои родители со старшим братом лежат. Не то чтобы это плохо, но просто внутри чувствую, что не хочу сюда же. В воздухе повисло молчание. Сменщик словно хотел что-то сказать, но не нашёл слов. — Понимаю... Жутковато это всё, — сказал он спустя какое-то время. — Ага... По спине ударил прохладный ветер. Стоять под деревом было слегка холодно, но не настолько, чтобы начать мёрзнуть. Я ловил взглядом листья, которые падали с дерева рядом с нами. Провожал их до того места, куда они приземлялись, словно запоминая, где потом придётся убирать. — Что-то мы о грустном. Давай закончим там могилку, пока я не уехал. Я бросил разглядывать листья и кивнул в ответ. Сделав несколько шагов, мы принялись рвать бурьян голыми руками. Я решил не надевать перчатки, пока сменщик не ушёл, подумал, что было бы неловко, будь я один в них. Когда время подошло к концу, мы как раз успели закончить с могилой. Могила была старого дедушки, умершего в 1956 году. Имени было уже особо не разобрать, видно лишь фразу снизу от портрета: "Ты жив — пока мы помним. Мы помним — пока живы". Кладбище очень старое, в связи с этим здесь есть такие динозавры, даже парочку ветеранов Второй мировой. Но к ним уже давно никто не приходит, поэтому старые могилы остаётся убирать только нам. Мы поднялись с колен почти одновременно и отряхнулись. — Подожди секунду. Я похлопал по карманам джинс, засунул руку в правый карман и достал три монетки. Немного поковырявшись в ладони, схватил ту самую. — Вот, — сказал я, протягивая в руке мелкую «198». — Что это? — Брови сменщика знатно поднялись. — Ничего особенного, это простая монетка. — А почему из тех трёх ты решил дать именно эту? — Не могу объяснить, но что-то с ней не так. Чувствую, если она продолжит жить в моём кармане, то я сойду с ума. — И поэтому ты решил отдать её мне? — Да. Я не хочу её выбрасывать — она мне в какой-то степени дорога. — Хорошо, — сказал он это с лёгкой улыбкой. Никогда не видел на нём именно такой улыбки. Словно он вложил в неё доброту и жалость. Монетка покинула мою ладонь. Я проводил её взглядом, смотрел, как она прячется в его пальцах и как она падает в его сумку. Мысленно я попрощался с ней. А затем попрощался и со сменщиком. Мы пожали друг другу руки, и без лишних слов, сменщик развернулся и пошёл к калитке. Я простоял возле Девы Марии, дожидаясь пока он не уйдёт. — А теперь за брусчатку, — Пробормотал я одновременно с выходящим воздухом из груди.