Поливая могилу слезами

Сторожка стояла на краю кладбища, немного дальше от калитки. Это был небольшой домик с двумя окошками: одно смотрело на калитку, другое — на кладбище. Внутри стояла кровать. Мы работали по двое суток, поэтому само собой, ночевали на кладбище. Ночи здесь всегда отличались от тех, что в городе. Тут, словно как только стемнеет — ты погружаешься в странное состояние. Становится так, будто и спать ложиться не нужно, появляется ощущение, что если просидишь всю ночь у окна, то и сна не понадобится — словно станешь бодрым. Поэтому, когда наступает ночь, я ложусь спать не потому, что мой организм устал, а потому что чувствую: если не лягу, то просижу всю ночь, глядя в бескрайнюю тьму. Ночь здесь тихая и опасная. Зверей тут немного, поэтому к любым звукам относишься с тревогой. Хоть я и работаю на этом забытом кладбище Бог знает сколько, я по-прежнему каждый раз покрываюсь холодным потом, когда слышу какие-то звуки. Я живу уже много лет один. У меня нет супруги, друзья со временем потерялись, а из родственников остался только брат. Я одинок. Я знаком с одиночеством на расстоянии вытянутой руки — я живу в нём, а оно живёт во мне. Но несмотря на всё это, мне до сих пор не по себе оставаться одному на этом кладбище. Когда я здесь один, ощущается, будто весь мир живёт без меня. Весь мир — где-то там, далеко, на другой планете устроил пир: все смеются, чокаются бокалами с вином, а я вырываю ростки травинок у старых надгробий. Одиночество на кладбище невозможно описать. Ты никогда не поймёшь, каково одинокому альпинисту в горах, пока сам им не станешь. Никогда не узнаешь, каково одинокому рыбаку в море, пока сам туда не выйдешь. Так же и с одиноким охранником на кладбище — ты не поймёшь, пока сам им не станешь. Моё одиночество в квартире отличалось от одиночества на кладбище. Оно колыхалось, менялось, создавало волны, толкало меня из стороны в сторону. Я всё время находился на двух берегах, одновременно. Но неважно, был я в квартире или на кладбище — одно оставалось неизменным: мой мир вокруг жил без меня. Я открыл глаза и немного пришёл в себя, сел на кровать и протёр веки большим и указательным пальцами. В окне голубое небо всё больше и больше становилось похожим на тёмно-синий океан, а облака — на пену от волн. Вокруг потихоньку и неторопливо начинало темнеть. День прошёл незаметно, было чувство, будто он похлопал меня по плечу, а я не успел обернуться. На брусчатке не осталось травинок. Пришлось изрядно покопаться, чтобы достать те, что были видны. А те, что не видно — оторву, когда снова прорастут. Я подмёл по всему периметру опавшие листья. К сожалению, те за которыми я так изрядно наблюдал, не были найдены. Но главное — кладбище чистое. Чистое кладбище — чиста и душа. Мне захотелось подышать прохладным воздухом перед тем, как лечь спать. Я открыл дверь, которая была заперта на ключ, вышел из сторожки и набрал в лёгкие столько воздуха, сколько вмещалось. Закрыл глаза и замер на некоторое время. Выдохнув уже нагретый, тёплый воздух, я пробежался взглядом по кладбищу, которое начинало тонуть в сумерках. Не обнаружив ничего странного, я вернулся внутрь и закрыл дверь. Пора спать. Разбудила меня неприятная боль в спине, словно вместо позвоночника — старая скрипучая доска, как бабушкин паркет на кухне. Возраст явно не стеснялся напоминать о себе. После такого вообще жить не хочется. Молодым меня давно не назвать, но и до звания пожилого ещё не дотягиваю. Не люблю я такую неопределённость — уж лучше быть на одной из сторон и точно знать, из-за чего страдаешь. Не считая спину, утренний подъём обычно не вызывал трудностей. Бороться со сном приходилось редко, поэтому и сегодня я спокойно встал и пошёл умываться. Сзади сторожки был маленький железный кран — он служил для полива растений. Люди набирали в нём воду, а затем шли с баклажками вдоль всего кладбища. Я подошёл к нему и лёгким движением открыл поток. Вода была ледяной, но ощущалась очень гладкой и приятной. На кладбище, видимо даже вода отличается. Работы по уборке на второй день всегда остаётся меньше, поэтому я решил поискать перчатки, о которых мне говорил сменщик. В тумбочке их и вправду не оказалось, хотя там всегда лежала всякая дребедень. Я почесал поясницу под футболкой и решил пройтись вокруг сторожки, но безуспешно — там тоже ничего не нашлось. Я посмотрел под кроватью, под тумбочкой, под столом, поднял все приборы на столе, сдвинул полку для обуви, заглянул даже в кроссовки, стоявшие там. Проверил под ковром, на всех верхних полках, где лежали инструменты, и собственно среди самих инструментов. Поднял матрас, немного сдвинул кровать и заглянул под неё, заглянул даже под подушку, на которой спал. Обыскал одежду, ту, что была в небольшом шкафчике, прошёлся по всем карманам, заглянул на шкаф и под него тоже — но всё тщетно. В сторожке не было перчаток. Значит, они где-то на кладбище. Наверное, кто-то из нас забыл их у какой-нибудь из могил... — Весело конечно... —сказал я в стену. Свои перчатки я всегда носил в куртке, это давало мне некое чувство защиты. Но несмотря на наличие собственных, мне хотелось найти общие, запасные перчатки. Чтобы унять это желание, я пошёл к могилам — снова на поиски. Солнце висело прямо над головой, а это значило, что уже прошла половина дня. Обойдя множество могил и столиков, я так и не нашёл перчатки. В глазах уже начинали мерещиться лица мёртвых с портретов на надгробиях. В последний раз я ел ещё в квартире. Бурьян и поиски перчаток так увлекли меня, что я совсем забыл поесть. Еда у нас хранилась в специальном ящике в сторожке. Там лежали сухпайки, консервы, чай, древние печенья, невкусные конфеты и еда быстрого приготовления, которую можно было заварить. Мы периодически пополняли этот ящик. Какого-то расписания у нас не было, мы понимали друг друга без слов. Если сменщик видел, что припасы заканчиваются — пополнял их он, а если замечал я — то пополнял я. И никто никогда не оставался в обиде. По крайней мере, я точно. Сменщик часто приносил еду из дома. Он не переносил долгое время есть одно и то же, вот и таскал всё в коробочках да газетках. Он обожает разные сыры. Если память не изменяет, его отец занимается продажей молочной продукции, из-за чего сменщик частенько приносил что-то вкусное в сторожку. Иногда он оставлял сыры или творог на мою смену — как бы без слов угощая меня. Конечно же, я всё съедал — ни одна крошка ещё не выживала после меня. Я открыл первую попавшуюся консерву, даже не глядя на неё, машинально нарезал хлеб и достал ложку из выдвижной полки стола. Пока жевал тушёнку, задумался о перчатках. Представил их в голове, закрыв глаза: белые, обычные строительные, с синей резиной в точечку на ладонях, с маленькой натёртой дырочкой между большим и указательным пальцем, и с оранжевой резинкой на запястье. Подумав о всех местах, где я уже побывал, понял — осталась только одна точка: свалка за кладбищем, куда мы вывозим мусор, бурьян и землю. Сглотнув еду, я решил, что пойду туда уже на следующей смене. Хоть убей, не хотелось сегодня идти к этой огромной куче мусора. Я откусил хлеб и продолжил жадно есть. После обеда, как всегда на второй день, заняться было нечем. Я решил почитать книгу, устроился на кровати, открыл её, почесал переносицу и понял, что опять нужно искать нужную страничку. Немного полистал листы бумаги, но даже не найдя нужной цифры, осознал — читать снова не хочется. С тех пор как та монетка отвлекла меня от чтения в автобусе, желание читать так и не вернулось. Я глубоко вздохнул, закрыл книгу, опустил веки и просто лежал, ни о чём не думая. Как вдруг... — Соседка! — воскликнул я, моментально прервав умиротворение сторожки. Я вскочил и бросился к телефону, что стоял на столе, схватил трубку и начал набирать номер на таком старом диске с цифрами. — Алло? Алло, слышно? — немного растерянно спросил я. В трубке послышались тихие помехи, а затем, спустя несколько секунд, последовал ответ: — Да? Это кто? — Извините, это с шестьдесят первой квартиры. — А-а, дорогуша! Что-то случилось? Моя соседка была самым добрым человеком в моей жизни. Никто — ни до неё, ни после — не относился ко мне с таким теплом. Я не знаю, почему она такая. Когда я был маленьким, то был мягко говоря ужасным... Но несмотря на это, она всё равно отнеслась ко мне с уважением. Она всегда мне улыбается. — Я обещал, что вчера напомню вам покормить Жулю... После короткой паузы, словно мои слова шли по трубке с задержкой, последовал ответ: — Ой, не волнуйся, не волнуйся! Я и вчера, и сегодня покормила, не переживай ты так! Всё-таки кормлю эту дамочку уже который год подряд — не нужно каждый раз напоминать! — Её голос прозвучал звонко и высоко. Я выдохнул — и напряжение моментально спало с тела. — Ну хорошо... Спасибо вам. — Я всегда рада помочь! У моей соседки уже много лет были запасные ключи от нашей квартиры. Родители были с ней в хороших отношениях и доверяли ей. Поэтому, когда случалось что-то вроде потери ключей, запасные всегда находились у этой доброй бабушки. Сколько себя помню в этой квартире — столько же помню и её. Я ещё раз поблагодарил её, мы попрощались, и я повесил трубку. Дело близилось к вечеру. Я немного подумал о Жуле, а затем решил сделать последний обход по кладбищу — проверить состояние, ну и невольно, снова поискать перчатки, пока совсем не стемнело. Когда солнце начинало прятаться, на кладбище становилось совсем холодно. В такие моменты осень ощущалась особенно остро — казалось, она живёт здесь уже много лет. Ветер усилился, и моя футболка колыхалась волнами, лицо обдувал холодный поток, я чувствовал как понемногу начинаю замерзать. Чтобы кепка не улетела, мне пришлось снять её и повесить на шлёвку джинс, закрепив на липучку. Кладбище было в порядке: листья убраны, траву в самых видных местах я вырвал ещё вчера, дорожки чисты. Перед тем как передать смену мы всегда старались привести всё в порядок. Казалось бы — всего два дня, а если не убираться, быстро заметёт и зарастёт так, что не пройдёшь. Перчаток я так и не нашёл. Оглядевшись в последний раз, в надежде всё же увидеть их, я окончательно опустил руки и пошёл в сторожку. Смена подходила к концу — осталось только доработать до утра, и можно было уезжать с этого места. Лёжа на кровати, я вспоминал своих братьев — как в детстве мы втроём бегали по старым улицам. Старший из нас всю жизнь мечтал о машине, но всё детство и молодость прожил пешеходом. И вот, когда ему исполнилось 42 года, отец подарил ему старенькую «Тойоту» с рук. Тогда брат пошёл сдавать на права. Три месяца учёбы, получение прав, неделя езды... Авария. Смерть. Всю жизнь мечтать о машине — и поездить на ней всего одну неделю... Похоронили его на этом кладбище, намного дальше сторожки. На его могиле стояла вся семья, все смотрели то ли в землю, то ли в тело которое было под землей. Тогда я еще не понимал, что брат был тем, чью смерть застали одновременно все, он смог увидеть слезы всей семьи, и в тоже время — он не видел того как умирают другие. Через месяц после этого повесился наш отец, он винил себя в смерти сына. Моя семья один за другим медленно умирала, а я ничего не мог с этим поделать. Я лишь мог плакать и помнить о них, и я плакал и помнил. На похоронах отца я думал только о погибшем брате. Мысль о том, что он ушёл первым, не отпускала меня. Он умер не увидев того, как отец висит на петле, он не видел как его закапывают. Из за того что он ушел первым, он не плакал. Из за смерти отца и сына, здоровье мамы сильно подкосилось, она и без того была уже старенькой, а после этого — совсем слегла. Мы с братом на тот момент жили все еще тут, не смотря на то что денег родителей хватало что бы переехать. Два года мы ухаживали за мамой. Её жизнь в кровати была страшной. А потом — она тоже умерла. Из всей семьи нас было всего двое на ее похоронах, мы молча стояли, не замечая никого вокруг. Лишь я, брат, и гроб на который кидают землю, все остальные люди быстро разошлись когда ее закопали. Когда все ушли, я взглянул на брата — он плакал. А затем слёзы покатились и у меня. Тогда осознание и пришло ко мне, именно мы с братом застали то, как один за другим уходят наши близкие. Пока вся семья стояла на похоронах старшего брата пару лет назад, мы вдвоем стояли уже на похоронах всей семьи. После того дня мы решили жить отдельно. Он уехал в другой город, а я остался в нашей квартире. Мы редко созваниваемся. Я не могу объяснить почему, но после смерти мамы наши отношения стали холодными. Словно одна половина замерзла у меня, а вторая — у него. Половина чего именно я тоже объяснить не могу, знаю лишь то, что это где-то внутри меня все еще живет... Живет и ждет своего часа, словно весы, которые ошибаются на один грамм. С мыслью о том, что хочу ему позвонить, я уснул.