Глоток воздуха

Машина мягко тронулась с места, унося их прочь от проклятого дома и затихшей деревни. Тусклый свет фар вырезал дорогу в темноте, растворяя серые поля, обугленные деревья и разбросанные по обочинам камни. Салон был почти полностью погружён в тишину, нарушаемую только шорохом шин и приглушённым звоном амулетов на зеркале заднего вида. Влад сидел на пассажирском сиденье, устало откинувшись назад. Он дышал неглубоко, как будто каждое движение грудной клетки давалось ему с усилием. Пальцы правой руки бессознательно сжимались на ткани куртки — прямо там, где, казалось, билось слишком громкое, пульсирующее сердце. — Как ты? — тихо спросил Илья, не отрывая взгляда от дороги. — Нормально, — ответил Влад хрипло, и тут же коротко кашлянул, прикрывая рот рукой. — Ты плохо выглядишь. — Спасибо за откровенность, — попытался усмехнуться Череватый. — Приятно, что заботишься. — Я серьёзно. Чернокнижник не ответил. Он повернул голову к окну, где в отражении стекла смутно блестели глаза — тёмные, усталые. Где-то внутри него что-то тихо шевелилось, как будто изнутри к сердцу прикасались чужие пальцы. «Нет. Я не должен…» — Такое уже было? — спросил Ларионов после паузы. — Пару раз, — коротко. — После сложных работ. С Толиком. Если сильно рвёт связь — отдача может быть мощной. — Ты уверен, что это просто отдача? — А что ещё? — Голос Влада стал чуть раздражённым, словно он сам хотел поверить в сказанное, но не мог. Илья почувствовал это. Повернул голову на мгновение, взглянул на него. Под светом приборной панели его черты выглядели бледными, губы — напряжёнными. — Может, тебе к врачу? — Ты серьёзно сейчас? — Да. — Илья, — Мужчина выдохнул. — У врача на такие вещи будет один диагноз — переутомление. Никакие анализы не покажут, что я говорил с мёртвой девушкой через демона в зеркале. Просто… дай мне выспаться. Утром всё станет легче. «Если я доживу до утра без кашля кровью,» — добавил он мысленно и тут же отогнал эту мысль, как собаку от двери. Илья ничего не сказал. Но пальцы его сжались на руле. — У тебя снова этот рефлекс — молчать до последнего, пока не рухнешь, — бросил он чуть тише. — Не геройствуй. Это не телешоу, Влад. — Угу. А вот ирония в том, что это буквально телешоу, — слабо ответил тот, не оборачиваясь. Менталист выдохнул. — Знаешь, что больше всего бесит? — Просвети. — Что ты терпишь. Что не говоришь. Что ведёшь себя так, будто твоё состояние — это нормально. А я смотрю и не могу понять, что с тобой происходит, и почему мне от этого так тошно. Это прозвучало слишком откровенно. Слишком по-настоящему. Илья сам удивился тону своего голоса. Он замолчал, крепче сжал руль, будто боялся ещё раз сказать что-то, чего не планировал. Влад резко моргнул, не ожидая такого. Он хотел что-то ответить — отшутиться, может быть. Но в горле снова защипало. Он кашлянул, приглушённо, с усилием, стараясь не разбудить подозрений. Илья это услышал, конечно. Но ничего не сказал. — Осталось минут десять, — сообщил он спустя минуту. — Довезу тебя до самого номера. — Не обязательно… — Не спорь. Не в этот раз. Череватый не стал. Он просто кивнул. И тихо уставился в окно, где за стеклом всё так же мелькали тени. Только теперь эти тени уже начинали дышать вместе с ним.

***

Машина катилась по ночной дороге, как будто сквозь вязкое молчание. Каждый метр, каждый поворот, каждый мягкий толчок подвески звучали громче, чем слова, которые никто не решался сказать. Свет фар выхватывал из темноты стволы деревьев, дорожные знаки, редкие указатели. Но внутри машины — только тишина. Она не была неловкой. Скорее — тяжёлой. Такой, которую оба уже привыкли носить вместе. Ларионов держал руль крепко, но не напряжённо. Он бросал на Влада короткие взгляды, каждый раз убеждаясь, что тому всё хуже. И всё же не мог заставить себя говорить чаще. Не хотел давить. Не хотел вторгаться. «Мы ведь просто хорошо знаем друг друга,» — напомнил себе Илья. «Сколько лет уже работаем вместе? Три? Четыре? Он приходил ещё до ‘Сильнейших’. Я видел, как он растёт. Я видел, как он держится, когда другим становится страшно. И как молчит, когда самому хреново.» «Просто друг. Один из самых близких. Я беспокоюсь, потому что мы… команда.» Он повторил это как мантру. «Команда. Дружба. Работа.» Но внутри что-то не складывалось. Не стыковалось с тем, как болезненно отзывается в нём каждый Череватовский вдох.Каждый его сдержанный кашель. Каждое «всё нормально» — сказанное слишком ровно, чтобы быть правдой. Илья молчал. И дорога продолжалась.

***

Дверь номера захлопнулась за ними с глухим щелчком. Влад медленно сбросил с плеч куртку, будто каждая его мышца двигалась с усилием. Ведущий стоял в проходе, не сводя с него взгляда. — Тебе нужно лечь. — Мне нужно воды. И душ. И тишина. — Я подожду здесь, — коротко бросил Илья. Экстрасенс устало посмотрел на него. Хотел что-то возразить, даже открыл рот, но передумал. Просто кивнул. Влад уже собирался закрыть дверь в ванную, когда снова почувствовал это: сдавленное ощущение в груди, которое усиливалось с каждым его вдохом. Он снова резко кашлянул, пряча рот в руке. Но боль была сильной. Это было не как раньше. Она была глубже. Тот самый болезненный приступ. Взрыв боли в груди, будто что-то ломается внутри. Глаза потемнели на миг. Он зажмурился, пытаясь удержаться на ногах. «Только не здесь…» — прошептал он про себя. Но тут, как будто издалека, раздался голос Ильи. — Влад, ты в порядке? — его голос был полон напряжения. Чернокнижник не успел скрыться за дверью. Илья, наверное, услышал его кашель. Влад сдержал ещё один кашель, но тело вздрогнуло. — Всё нормально, — сказал он, не открывая двери. — Просто немного устал. Это всё. Мужчина не ответил сразу, но Влад точно знал, что он стоит на пороге. Слышит его слабый голос и хочет вмешаться. Илья встал рядом с дверью и, несмотря на всё, спросил: — Тебе нужна помощь? Что-то не так? Влад опёрся рукой о раковину, стараясь не допустить очередного приступа кашля. Он не мог позволить себе падать. Но всё равно не мог скрыть измождённости, которая таилась за его спокойствием. — Всё нормально, Илья. Просто… я немного перегрузил себя на последнем испытании. «Не нагоняй волну, не надо показывать слабость.» Ларионов ещё раз прислушался. Тишина. — Ты можешь не врать мне, — сказал Илья, — Но ты не один, если что-то не так. Тот замолчал, почувствовав, как сердце забилось чуть сильнее. Не хотел, чтобы Илья переживал. Не хотел открываться. Не хотел выглядеть таким… хрупким. Но тут, в тени ванной, он снова почувствовал маленький лепесток на своём языке — ненавязчиво, почти незаметно. Влад закрыл глаза и выдохнул. — Спасибо, но я справлюсь, — сказал он после небольшой паузы. — Просто… постараюсь отдохнуть. Всё будет нормально. В этот раз Илья не стал спорить. Он медленно отступил, ещё раз взглядом проверяя, что Влад в порядке. Мгновение он стоял у двери, слушая, как за ней тихо кашляет чернокнижник, но затем не стал мешать. — Хорошо. Если что, я здесь. Звучание его слов осталось в воздухе, когда Илья наконец ушёл в комнату, оставив Влад не просто одного, а оставив его с болью, которую тот пытался скрыть.

***

Когда бесноватый вышел, менталист я всё ещё сидел в кресле у окна. Сквозь приоткрытую штору в номер падал тусклый свет фонаря. Влад ничего не сказал. Он медленно прошёл к кровати, опустился на край. Илья встал, подошёл ближе. Молча разложил плед, поправил подушку. — Ложись, — сказал он просто. — Ты не обязан… — Знаю. Но я всё равно здесь. Он не прикасался к нему. Не пытался быть мягким. Просто был рядом. Младший лёг, натянул одеяло до подбородка. Дыхание его было неровным, но взгляд — спокойным. — Спасибо, — шепнул он. Илья не ответил. Он опустился обратно в кресло, подтянул плед, устремил взгляд в окно. Молча охранял тишину. Утро подкралось незаметно. Первые лучи солнца легли на постель, подсветив чёткие черты спящего Влада. Старший поднялся с кресла, затёкший, усталый — но спокойный. Он подошёл к кровати, посмотрел на него. Рука Влада была прижата к груди. Лицо спокойное, будто боль на время отступила. «Я просто хочу, чтобы тебе стало легче.» Илья наклонился, поправил край одеяла. Улыбнулся уголками губ — почти незаметно. Потом тихо вышел, стараясь не разбудить. Он знал: Влад не любит, когда кто-то рядом дольше, чем нужно. Особенно — если это «жалость». А это ведь не жалость. Правда?