Кутёнок

Неудачный апперкот болью принёс вибрацию по запястью, но и это не заставило сбросить с лица улыбку. Напротив, азарт распалял, а желание надавить побольнее и получить в ответ соразмерную отдачу усиливалось. Каков противник, таков и исход. Но почему-то с этим гадёнышем исхода предугадать не удаётся. Их вторая встреча закончилась разбитыми костяшками и уколом от столбняка. Но ко всему к этому внутри вопреки здравому смыслу поселилось ожидание. Нотки мазохизма ли, скука: хотелось больше. Отчего-то видеть в этих по-дурацки щенячьих глазах злость приносило удовольствие. И оно вибрировало где-то под кадыком, чесалось и рвалось наружу. Хотелось смеяться. Он и смеялся. Давился хрипами, сиплыми выдохами и смехом. А чудик смотрел зло, вытирая кровь с подбородка, смотрел. Не отводил взгляда. Пялился в ответ и ничего, казалось бы, не боялся. Смелая псинка. И ведь щенком уже не повернётся язык назвать, но почему-то хочется. Переживший пубертат, но застрявший в эре припухлых щёк и невинно щекотливых ресниц. Да. Сонджэ разглядел однажды, когда подобрался к бледному личику максимально близко. Это стоило ему разбитой переносицы, но он не жалел. Прокручивал в голове полёт его чёрных ресниц и заставить себя перестать не мог. Да и, в общем-то, не хотел. А зачем понапрасну мучить себя, лишать, если уж этого так сильно хочется? А псина то скалит пасть. Без бешеной пены у клыков, но с розоватой жидкостью — слюна смешалась с кровью. И стекала она прямо вниз по кадыку. Сонджэ закрыл глаза. А собственный дёрнулся в нервном сглатывании. В горле пересохло. Псинка, псинка… почему ты такая агрессивная? Где в тебе ответ? И вот что интересно: а мне, собственно, какое до этого дело?

***

— При нашей встрече я уяснил для себя одну очень важную вещь, — Сонджэ держит пацана за загривок и выигрывает ловкостью. Подсечкой ставит его на колени и сам же опускается следом. Поза интимная, очень необычная для его опыта, но оттого внутри всё горит. Они в одном положении, но Сонджэ всё ещё выше. Держит крепко чужой взмокший затылок и смотрит в озлобленное приподнятое его же рукой лицо. Устал, бедолага. Бедненький, побитый щеночек. Так и разорвал бы его, так сильно чешутся руки… — Ты, можно сказать, стал для меня открытием, — чужие руки больше не давят и не бьют. Что такое? Ты уже? Уже сдался? Ну же, гавкни, зарычи и снова одари меня своей вспыльчивостью. Руки Шиын опустил вдоль туловища, а колени чуть раздвинул — явно нет больше сил стоять на них. Да и взгляд его помутнел, было понятно, что соображает он мало чего. Если вообще хоть что-то. Но когда Сонджэ приблизил своё лицо к его покрасневшему уху, чужие кулаки упёрлись в бока. Как слабо. Я же тебе их просто-напросто перегрызу, думает он с садистским удовольствием. И, надо же, Шиын чуть ведёт головой в сторону, что захвачена в плен чужой крепкой рукой, и распахивает глаза. О. Что это? Ты услышал меня? Боишься? Кулаки надавили на отбитые ими же места. Конечно же не боишься. — Я, знаешь ли, — губы его тычутся прямо в чужую ушную раковину, — даже тебе благодарен. А в груди жар разгорается ещё сильнее. Сонджэ ловит чужую ладонь с уже подсохшей корочкой крови в крепкий захват и ведёт себе за спину. Кладёт чуть ниже лопатки, задерживает прикосновение к горячей коже. Вообще-то отпускать и не хочется. Но ему иррационально жалко бедняжку, пусть хоть пару раз за минуту сделает вдох. — Дыши, — всё же говорит он. И псина то оказывается выдрессированной. Подчиняется. Хрипит где-то у уха, но дышит. Пышет жаром уставшего и чуть разомлевшего тела. Это он, да? Он тот, кто присвоил себе твою пёсью верность? Пальцы на затылке сжимаются от злости. Под ухом парень уже постанывает от боли. Вау, какая откровенность. — И… что… это? — хрипит собачонка. А собаки умеют разговаривать? Особенно щенки? С ещё не обросшей толстой шкурой, но с острыми клыками и болючими укусами? Потому что слышать голос его подобно разряду тока. Отрезвляет и умертвляет при высоком напряжении. Несопоставимо с жизнью. Но вопреки всему Сонджэ именно сейчас как никогда ощущает себя живым. — Грубая сила без интеллекта — это несексуально. А в тебе кроется немалый интеллект и... непонятное притяжение, идти против которого у меня нет сил. Рука Шиына чуть сдвинулась вниз и оказалась на пояснице. Ударишь? — Как… самокритично. Сонджэ восхищённо закрыл глаза. Даааа! Псиночка, а ты не разочаровываешь! — Придётся тебе подтянуть мои знания, — он пожимает плечами и ведёт губами по мочке уха. Под ним вздрагивают. Ох ты ж… Сонджэ судорожно вздохнул, когда под губами ощутил мурашки. Забил на всё и пошёл дальше. В конце концов кто он такой, чтобы себе отказывать? Потому и прижался губами ко взмокшей коже за ухом, ведя ими чуть вниз. Приятно. Собирать каплями соль вперемешку с запёкшейся кровью. Крышесносно. Грязно, сумбурно, но крышесносно. — От… отвали. — Какой наивный. Нос тычется в тёплое место у роста волос, затем его вёдёт всё выше и вот он уже обхватывает губами чужой кадык, обтянутой кожей. Должно быть у псинки затекла шея в таком положении да и колени в такой позе — тоже. Чудно. — Прекрати. Настолько вымотался, что ничего иного предпринять не в силах? Что ж, это не может не льстить. — Шиын, Шиын… Сонджэ вздохнул. Как приятно слышать эмоции в его голосе. Это не игнор или отчуждённая просьба скрыться с его пути, а живая и ощутимая кончиком языка жизнь. Сонджэ такого никогда не видел, но это то, в чём он всегда нуждался. Чужая рука на пояснице сжалась и надавила чуть кулаком, но ведь этим и вовсе никакой боли не причинила, а наоборот прижала к хозяину ближе. Хотя Шиын не может быть хозяином. Он может только служить верой и грызть чужие глотки за хоть одно упоминание о тебе. Как ты так привязал его к себе, Сухо? Посмел раньше Сонджэ урвать себе столь ценного кутёнка. И ведь правду говорят, что породистых псов разбирают щенками. Но Сонджэ не из тех, кто прислушивается к общепринятой морали и принципам. Он плюнет и заберёт то, что всецело должно быть его. Как например эта верность в чужих щенячьих глазах. Сейчас она направлена на другого, но Сонджэ… знает, как это исправить.