Релевантность

      У Мин Юнги улыбка — раздражающая ухмылка. Он всегда уверен в себе, сражается с насмешливой расслабленностью, особенно, после того, как полностью раскрыл свой магический потенциал. Сильнейший маг, талантливый учитель, главная опасность для старейшин и всего мира — именно такой Юнги у всех на устах. Его имя вселяет страх в проклятия, хотя бы слышавшие о шестиглазом маге, безупречно владеющем Бесконечностью.       Сражения с ним, подобны упоительному танцу, красочному фейерверку, оттенка крови его противников. Явления удивительнее, чем даже обычный рукопашный бой с магом особого уровня, просто не существует. Чонгук соглашается с этим фактом каждый раз, когда завязывает между ними битвы. Мин не щадит его, несмотря ни на один из аспектов их отношений, не проявляет жалости, бьётся в полную силу, насмехается, но не раскрывает территорию, как бы показывая, что не видит в старом друге достойного соперника.       — Ублюдок ты, Юнги, — стирая с губы кровь, хрипловато усмехается Чонгук.       Мин в ответ, улыбаясь с издёвкой, лишь пожимает плечами.       — Просто ты даже не стараешься, — мурлычет маг, поправляя свои солнечные очки, скрывающие за тёмными линзами удивительные глаза волшебно-голубого оттенка, переливающиеся в солнечном или лунном свете, будто искрами на снежной перине.       Хмыкнув и раздражённо дёрнув бровью, Чон высвобождает сразу несколько своих проклятий: змея особого уровня, мелкое назойливое проклятие, способное клонировать себя, и похожего на сгусток мерзкой чёрной субстанции теневого паука.       — Новые зверюшки? — с восторженным предвкушением хихикает Юнги, рассматривая каждое проклятие.       Чонгук взмахивает правой ладонью, направляя змея и крохотное, но всё же высокоранговое проклятие в прямую атаку, пока паук, скрываясь в самых мельчайших тенях, незаметно пробирается к неподвижно стоящему Юнги.       — Ни капли уважения, — шипит Чонгук. — Ведёшь себя, как мальчишка, учитель Мин.

***

      Потрёпанные, перепачканные в земле и крови, оба расслабленно лежат на поляне, смотря на потемневшее небо сквозь завесу, установленную Чоном, чтобы посторонние им не мешали. Раны на теле и синяки приятно ноют, напоминая прикосновения рук, сопровождающиеся болезненными ударами. Если б они продолжили сражение, возможно, разнесли бы завесу, а следом и весь город. Двое сильнейших магов, самой судьбой получившие диаметрально противоположные роли, словно магниты сталкиваются и крепко сцепляются вот уже, кажется, целую вечность.       Юнги, как яркое, светлое, золотисто-серебрянное пятно, сконцентрировавшее в себе необузданную, смертоносную энергию, однако восхитительно умиротворяющие и нежное свечение, исходящие от него, вызывает восторг. К нему хочется прикоснуться, пробивая защиту его техники, провести пальцами по обаятельному лицу, избавиться от тёмных очков и заглянуть в ту удивительно-неземную бездну насыщенно-голубых глаз.       Он — непостижимый, но способный дурак, держащий в напряжении из-за своих способностей практически весь мир.       Чонгук же — подобен его зеркальному отражению, только видна в нём обратная, поглотившая свет, липкая тьма. Она утончёнными, красивейшими, чёрными лентами скользит между всполохами проклятой энергии мага.       — Я попытаюсь снова, — тихо произносит Чонгук, осторожным, почти испуганным движением руки прикасаясь к ладони Мина.       — А я снова надеру тебе зад, — ответно хмыкает Юнги, прикрывает глаза и чуть сжимает длинные пальцы Чона, лёгшие ему на ладонь.       Озвучь он сейчас вдруг Мину своё внезапное решение о господстве магов через геноцид людей, тот бы смог понять, нырнул бы вместе с ним во всепоглощающий мрак. Юнги закрыл бы глаза на многие сопутствующие тому преступления, разнёс каждого, кто попытался б напасть на Чонгука, осудить или казнить, как того потребовали бы старейшины.       Эта отравляющая сердце любовь — возможно, единственное, что в достаточной мере пугает сильнейшего мага.       Имея власть над пространством на молекулярном и даже атомном уровне, Ги вполне может перевернуть весь мир, ради того, чтобы дольше бок о бок сражаться вместе с Чонгуком.       Сейчас от Чона пахнет усталостью, неисчислимым количеством проклятий, поглощёных им, чем-то холодным и несуществующим. Будто самая дальняя, на видном глазу небесном пространстве, звезда, он бледно мерцает. Тусклый, утомлённый, разбитый. Его хочется спрятать, неважно где. Игнорируя его сопротивления, Юнги бы перенёс их в свою территорию, куда не смогут добраться даже Чимин с, живущим в нём, Суконной, его напарник — теневой маг Чон Хосок и их вечно поучающий товарищ, маг с техникой Соломенной куклы — Тэхён. Несмотря на то, что они — его самые талантливые ученики, Мин думает, что, начни дело в негативном ключе касаться Чонгука, приоритеты мага безграничности очень бы весомо сместились.       Обернувшись на него, Юнги слегка поджимает губы и осматривает, освещённый лунным светом, профиль.       Чёрные, темнее ночного неба в непогоду, волосы Чонгука, собранные в хвост обычной и очевидно довольно дешёвой резинкой, переливаются причудливыми бликами, скользящими по длинным прядям и утопающими в них. Традиционный ханбок сидит на нём идеально, как и все предыдущие годы, с момента, когда Чон впервые надел его, после чего стал носить подобное постоянно. Он давно не молодой студент. Одна мелкая морщинка уже коснулась красивого лица в уголке глаз, а возраст в паспорте отчётливо выписан — тридцать семь лет.       Ещё немного, и Юнги начнёт подшучивать о том, что дряблыми стариками в совете стали теперь они сами, однако не торопится с этим.       Между ними что-то намного большее. Нечто куда более значимое и правильное, чем любые принципы или приоритеты, возникло, стоило однажды взглядам пересечься в несколько ином значении. Как если бы мир исчез и возродился вновь всего за одно мгновение, так и ощущается чувство, соединившее их крепче, чем огонь скрепляет металл.       Приподнявшись, Мин откладывает очки в сторону, перекидывает через мужчину ногу, седлает его бёдра и с ухмылкой смотрит на того сверху вниз, наблюдая всполохи в тёмных глазах. Это уже не необузданная похоть, как в юности, когда они зажимались в пустом классе, не безрассудное желание, поглощающие их в более осмысленном возрасте, а сладкая, но не приторная, эфемерная связь, опутавшая две души. Он прикасается к груди Чонгука, пробирается пальцами под чёрную ткань ханбока и дотрагивается тёплой кожи. У Чона заметно мутнеет взгляд, а дыхание становится более тяжёлым и хриплым. Когда Юнги как бы случайно проводит фалангами по чуть затвердевшим соскам Чонгука, срывая стон с его, покрытых тонким слоем пыли, губ, у него самого в голову с оглушающим взрывов бьёт возбуждение.       Он хочет взять Чона прямо здесь, на раздробленной недавней битвой поляне, в отдаление от города, где их никто не сможет увидеть и потревожить. Но нельзя. Мужчина ему этого не простит и не позволит. Ведь то слишком грязно, слишком в духе незрелых подростков, слишком в стиле Мин Юнги.       — Что, как ты думаешь, ты делаешь? — с напускной надменностью ухмыляется Чонгук, выдавая собственное желание покрасневшими мочками ушей.       Юнги наклоняется к его лицу, специально соприкасается со вставшим членом Чонгука своим, сквозь плотную ткань брюк, и играючи проводит кончиком языка от нижней лицевой косточки к подбородку Чона.       — Провоцирую тебя. Разве не видишь?       Голос Мина — тягучие, игривое, томное мурлыканье. Глаза, цвета чистого неба — два голубых опала, переливающихся в лунном свете. Чонгук никогда не умел в необходимой мере противостоять обаянию Юнги. И сколько бы ни прошло лет, как много испытаний не разделяло и не сводило их вместе, они всегда оказываются в нынешнем положении: Мин удовлетворённо доминирует, а Чон позволяет это ему, в действительности же наслаждаясь.       Места, которых Юнги касается руками, горят, будто облитые раскалённым железом. Внизу, в области паха, всё перекручивается, напрягается, чем вынуждает Чонгука непроизвольно двигать бёдрами, провоцируя трение между их членами. Шею сдавливает удушающая, летняя, ночная жара. По вискам со лба стекают капли липкого пота. Голос же, рвущийся из груди, застревает за сжатыми челюстями, словно Чонгук правда верит, что это скроет от Юнги стоны. Но, больше не находя в себе новых оправданий, он наконец тоже прикасается к Мину, кончиками пальцев ощущая, как тот отменяет технику в местах, по которым скользят огрубевшие подушечки на фалангах.       Поворачивая голову в бок, Юнги подставляется под тёплую ладонь мужчины, позволяет ему дотрагиваться до пульсирующей на шее вены, запускать пальцы в серебристо-платиновые волосы, с которыми играется не только Чонгук, но и слабый ветер, вплетающийся между чуть грязными прядями. Он раскрывает губы в еле слышном выдохе, резким рывком тут же распахивает тёмный ханбок, оголяя торс и грудь мага, лежащего под ним. Мин в предвкушении осматривает подрагивающие рельефы мышц, скользит взглядом до лица Чонгука и замирает. Похоть, желание, нетерпение: в чёрных глазах, переливаясь с огнём проклятой энергии, горит сразу всё.       Соблазнительно, провокационно.       На мгновение, буквально двадцатую долю секунды, Юнги забывается, раскрывает территорию прямо под ними, чем вызывает мимолётный шок на лице Чона, но, осознав, отменяет её, закрывает.       Он уже не мальчишка, чтобы так легко позволять себе слабости, однако, когда Чонгук смотрит на него так, весь мир теряет смысл, концентрируя внимание мага лишь на мужчине, прямо сейчас включающемся в начатую им игру. Пока насыщенный лунный свет падает на кожу Чонгука, трава шелестит под каждым их движением, а ветер тихим шёпотом касается ушей, Юнги окончательно осознаёт истинное положение нынешних обстоятельств. Пути назад нет, причин останавливаться не существует. Он всё же решает продолжить начатое, мысленно извиняясь перед будущим Чоном, который снова будет отчитывать его за самоуправство. Медленно, будто стараясь не спугнуть интимность момента, Юнги опускается, полностью расстёгивает ханбок Чонгука, стягивает чуть вниз его брюки и нижнее бельё.       — Если бы я не был так вымотан…       — То попытался б сломать мне руку, — оставляя короткий нежный поцелуй у основания возбуждённого члена Чона, хрипловато шепчет в ответ Мин. — Я знаю. А сейчас просто расслабься.       Вынув из кармана своих брюк слегка помявшуюся упаковку с презервативом, он надевает его на пальцы и после прикасается ими к колечку мышц ануса мужчины, с нескрываемым удовольствием подмечая, насколько то до сих пор мягкое. Ведь они делали это буквально пару часов назад, перед битвой, разумеется, Чонгук всё ещё готов.       — Изврат, — фыркает Чонгук. — Как вообще можно было додуматься таскать с собой такое?       Мин ухмыляется.       — Я всего лишь предусмотрел вероятность, исходя из возможностей, — дразняще приподнимает ладонь, демонстрируя надетый на пальцах презерватив. — Ты ведь рад, что он у нас есть.       Мастер же манипуляций над проклятыми духами в ответ возмущённо хмурится, в ребяческой манере показывает Юнги язык и отводит взгляд. Открытый, дурашливый характер мага не меняется и не сглаживается с годами. Мин всё такой же: неизменно раздражающий, самоуверенный, нахальный… И особенный для Чонгука. С довольно большим шансом, можно сказать, вовсе со стопроцентной долей вероятности, он не смог бы стерпеть такое ни от кого, кроме Юнги. Даже если это означает признать свою очевидную любовь к нему.       С усмешкой закатив глаза на действия мужчины, Мин вновь прикасается к нему, толкается сразу двумя пальцами во всю длину и проводит кончиком языка по влажной головке члена Чонгука. Солоноватый вкус предэякулята, запах пыли и пота: всё так обычно, просто, но до сих пор потрясающе, как будто каждый их секс — первый. Юнги вбирает член Чонгука полностью, расслабляет горло и толкается им глубже, зная, как именно это влияет на него. Раскрыв губы, Чон выдыхает, издав настолько пошлый, влажный звук, что, на секунду, ему самому показалось, словно то был вовсе не он. Но нет. Горячий, влажный рот Мина обволакивает все чувствительные, уязвимые места, язык его, с хлюпающим причмокиванием, скользит по члену Чонгука, а пальцы настойчивыми, знающими уже нужный угол движениями массируют податливые стенки ануса и простату.       Им некуда спешить, нечего остерегаться, у них есть всё время мира на приторные прелюдии и нарочито медленные ласки.       Возможно, это — слишком для Чонгука.       Для того самого Чонгука, который охрипшим голосом шепчет прерывистые оскорбления, моля Юнги делать всё хотя бы немного быстрее, вероятно, даже грубее. Судя по всему, нежности сегодня не в приоритете, однако, умоляющие лицо Чонгука вводит Мина в невообразимый восторг. Он наслаждается таким Чоном — растерянным, возбуждённым, уязвимым. Маг редко показывает эту свою сторону, тем самым словно набивая цену, казалось бы, обычной человеческой похоти, алым горящей на мочках ушей и полыхающей ужасающим сине-чёрным пламенем проклятой энергии, беспорядочно вырывающейся из него.       Юнги доводит мужчину до пика, вынуждает того кончить лишь от стимуляции пальцами и минета. Вкус его спермы, стекающей по языку и вниз по горлу, вздымающаяся грудь, милый, расфокусированный взгляд — каждая частичка Чонгука, после оргазма, прекрасна.       Выпрямляясь, Юнги обхватывает ладонями ноги Чонгука, фиксирует его ступни на своём плече и, наконец расстегнув молнию на брюках, грубым рывком толкается между сжатыми бёдрами Чона. Разгорячённая кожа и плотные мышцы подтянутых, длинных ног на внутренней стороне бёдер умопомрачительно обволакивают член. Тесно, жарко, грязно. Мин беспорядочно, совершенно бездумно, резко двигается тазом, соприкасается с возбуждённым влажным членом Чонгука. Он наваливается всем весом на мужчину, прижимая колени того к его собственной груди, вынуждая практически сложиться пополам, и, тем самым, сокращая расстояние меж ними ещё больше.       Головка Чона упирается ему в живот, трётся о торс и член Юнги.       Внезапно, Мин опускается ещё ниже, накрывает губы Чонгука своими, но, когда тот раскрывает рот, он, толкаясь языком внутрь, переливает сперму мужчины, всё это время остающуюся у него во рту.       Так пошло и дико.       Чонгук послушно принимает всё, позволяет Юнги целовать себя дальше, несмотря на то, как его собственная сперма пачкает губы обоих, развратно стекает из уголка рта по щеке, смешивается со слюной на языке. Поцелуй выходит каким-то чрезмерно мокрым, бесстыдным, слишком возбуждающим, будоражащим. Чонгук почти задыхается из-за Мина: из-за его грубых, но приятных толчков меж бёдер, на которых обязательно останутся следы, из-за его властных поцелуев, из-за рук, блуждающих по напряжённым груди и торсу Чона. Он мог бы с силой оттолкнуть мага или даже призвать проклятия, но постыдная правда вылезает наружу, оставаясь помутнением в зрачках и горьким послевкусием спермы во рту. Чонгук не хочет. Ведь подобные вещи между ними — очевидная слабость, то самое греховное из желаний, которому он поддаётся всегда.       Любить Юнги может быть тягостно, но находиться в статусе его возлюбленного — почти наказание.       Возбуждение вновь достигает пика, пальцы ног инстинктивно сжимаются, а сам Чонгук запрокидывает голову чуть назад, прогибаясь в спине настолько, насколько позволяет Мин, вжимающий его в землю всем весом. Однако стоит мастеру проклятий решить, будто это — долгожданный финал, Юнги снова вводит Чонгука в исступление своими непредсказуемыми действиями.       Он резко приподнимается, одним единственным рывков раздвигает ноги мужчины, расположив их по бокам от себя, прикасается к его подёргивающемуся члену, а потом соединяет с ним свой, прикладывая друг к другу и обхватив те ладонью.       Поза слишком откровенная.       Чонгук полностью раскрыт перед Юнги.       — Ты… — шипит сквозь сжатые зубы Чонгук и тут же прерывается.       С мысли сбивает вид развращённого похотью лица Мина, прилипших к влажному лбу пепельно-серебристых прядей и более ярких, насыщенно-голубых, сияющих пугающими искрами необузданного желания, глаз. Он вдруг застывает в этом моменте, вязнет в липкой страсти, горящей в голодном взгляде Юнги. Подобно мотыльку, увидевшему свет, Чонгук тянется к магу, прикасается к его щеке, путается пальцами в мокрых из-за пота волосах и сам целует.       Это — белый флаг, капитуляция, поражение.       Чон складывает оружие, позволяя чувствам вести себя, а Юнги давая окончательную свободу в пользование каждой своей частичкой. Он несдержанно сильно сминает губы Мина, кусает их, проводит языком, пачкает своей слюной. Подмахивает бёдрами в ритме стимуляций ладони мага. Член приятно ноет под сильной хваткой Юнги, из-за трения же с его собственным, полностью перепачканные в хлюпающем предэякуляте пальцы скользят по всей длине.       Надрачивая оба члена, Юнги напряжённо слегка хмурит брови, тяжело выдыхает через нос, отвечает на поцелуи Чона с ещё более несдержанной настойчивостью, чем сам Чонгук, в порыве экстаза незамечающий, что периодически сладко кусает Мина за язык и губы. Ладонь Юнги чуть сильнее сжимается вокруг членов, а большой палец поглаживает головку Чонгука, вынуждая его почти вскрикнуть.       Когда они всё же кончают, Юнги отрывается от губ мужчины. Разморенный, уставший, чуть покрасневший, с мутным, возбуждённым взглядом Чонгук перед ним восхитителен. Длинные чёрные волосы не аккуратно, но удивительно красиво рассыпались под его головой по немного прохладной траве. Лунный свет вплетается в пряди, бесстыдно скользит по влажной коже, отражается в тёмных глазах. Прерывистое дыхание и опухшие губы — Чон великолепен. Юнги почти задыхается этим зрелищем, собственнически проводит ладонью по напряжённому торсу Чонгука, пачкает пальцы в сперме, развратно растекающейся по рельефным мышцам. Слишком красивый, желанный, до безумия притягательный — Чонгук, в глазах Мина, подобен красочной репродукции самой прекрасной картины.       И его хочется делать грязным снова и снова.       Юнги скользит кончиками пальцев от торса к рёбрам, а от них выше — к груди. Прикасается так, словно Чонгук — действительно произведение искусства, оглаживает его кожу, покрытую мелкими капельками пота и мягким светом луны, предавая Чону вид настоящей звезды. Той самой, что сияет в отдалении, маня своим завораживающим мерцанием.       Прерывисто выдохнув, Мин вновь ухмыляется, поймав на себе ответный взгляд Чонгука. Между ними поистине нечто необъяснимое и эфемерное, однако понять суть этой связи не дано, даже сильнейшем магу — Мин Юнги.