Круг утопающему.

Он появился неожиданно, в грозу. Небеса заволокло черной мглой, вдалеке слышались раскаты. Молния иногда рассекала пространство пополам. Будто его появление — начало Апокалипсиса. Будто он сам являлся всадником хаоса, воплощением мрака и разрушения. Обессилевший, перемазанный сажей и грязью, еле стоял на ногах в поле, пока она спешила домой с полной сумкой в руках. Она конечно слышала об этих антропоморфных пришельцах, видела по телевизору — в новостях. Только этот был не из их трио. Не испугалась. Почему то. Прониклась жалостью и сожалением. Он устало, настороженно — напряженно посмотрел на нее, медленно поднял ладонь в некогда белой перчатке. И тут же рухнул наземь. Она бросила пакет. Подтянула на свои колени. Жив. Лишь совершенно обессилел. Тяжело вздохнула, озабоченно моргнув, подняла его на руки. Не смотря на метровый рост, он оказался весьма увесистым и довольно колючим. Еле взяв пакет, поплелась в сторону дома, рассматривая черную короткую шерсть, красные полосы и загорелую мордашку. Рухнул ливень. Его звали Шедоу. Еж. Буквально свалился с космоса, после спасения земли. Он, конечно, сначала чуть ее не пришиб, очнувшись от омута бессознательности. Но остановился, увидев перебинтованные предплечья и коленки. Она ведь с пониманием молча села рядом, продолжая накладывать мазь на каждую ссадину. И в его алых, закатных глазах промелькнуло что то странное и болезненное. Вывернутое на изнанку. — Обо мне заботилась лишь… Он не договаривает. Хрипит тембором, и она удивляется, как у такого миловидного существа может быть такой мужественный голос. Тем не менее, не задает вопросов и не давит. Всему свое время. Шедоу ведет себя отстраненно. Знает, что может уйти в любое время если захочет, но остаётся. Она принимает эту молчаливую благодарность, устало улыбается ему, изучает его неземную внешность. Находит ее умилительной. От кончиков треугольных ушей, до любопытных ботинок, которые явно не найдешь на полке супермаркета. Упрямо лечит его раны, изредка переговариваясь с ним о своей жизни, осторожно спрашивает о его. И с каждым коротким рассказом его становится жаль все сильнее. Он ведь не плохой. Просто с ним случилось много плохого, и лишь из-за этих поворотов его душа очерствела, превратившись в каменную чешую. Не знает сколько по времени ёж тут находится. Да и ей не пусто. Она все равно одна. Стали привычны непонимающие взгляды горящих углей глаз перед просмотром телевизора, его каменные физиономии на любую из шуток во время готовки. Пусть он не умел толком проявлять эмоции, но его попытки были обворожительны. Даже когда он впервые кратко улыбнулся, что то за ее легкими затрепетало. Она трясет головой, прогоняя это небольшое наваждение. Корит себя за подобное проявление привязанности и отворачивается. Что то шло совсем не в ту сторону. Или может быть ее психологические травмы начали бушевать. Почему она чувствует себя рядом с ним такой защищенной, такой хрупкой. Настоящей девушкой, какой и являлась. А не просто объектом, бессмысленно проживающим свою жизнь. Шедоу слушает ее. Внимательно, не упуская и детали. Выполняет просьбы с первого раза, словно понимал её лучше, чем она сама. И, ей кажется, даже если он и антропоморфный Ёж, в этом нет ничего такого и страшного. Его холодная и отстранённая натура не пугала её, а наоборот, привлекала. Она видела в его глазах нечто большее, чем просто отсутствие эмоций. Чувствовала, что за этой маской скрывается нечто глубокое и значимое. Он ведь тоже заслуживает каплю любви, и тяжелое прошлое не должно обременять его сердце всю жизнь. В конце концов, он не просто эксперимент из лабораторной пробирки, а живое существо, у которого за пазухой колотится мясистый шматок. Она понимает что привязалась, словно стала зависимой. И понимала, что эта привязанность не сестринская, не дружеская от слова совсем. Потому что чертов двуногий ёж вел себя по настоящему, совершенно по мужски. И когда она падала со стремянки, его не затруднило молниеносно подхватить ее в широкие ладони, и глядя в эти алые, сияющие углями радужки, внутри кишки сжались змеей. Уши предательски загорелись как у школьницы. Тогда осознала простую истину. Он не далеко не ребенок, и лет ему за бодрый полтинник. Почему то этот инсайт и произошел в тот момент. И на руках он ее держал непозволительно долго, смотря этими проклятыми глазами. Она неловко соскочила. Нервно поблагодарила. А потом в ступоре смотрела в одну точку в своей комнате. А сердце за решеткой ребер заходилось, рвалось, птицей в клетке. И взгляд на несчастного ежа, подобранного в поле, раненого, грустного и такого же яростного, стал совсем другим. Влюбилась идиоткой, глупой. Совершенно несуразной. И самым постыдным и позорным, пришло озарение, что при взгляде на эти аккуратные красные стрелки, при звуке его хриплого баритона, хмуром взгляде, любом незначимом движении руки в белоснежной перчатке — ее белье отвратно становилось влажным. Она бросает вечернее чтение книги, собирает в сумку документы, деньги. Идет на выход. — Ты куда? — Шедоу отрывается от просмотра телевизора, обеспокоенно глядя в спину, — Мне пойти с тобой? И даже от такого жеста, ей хочется досадно прошипеть сквозь сжатые зубы. — Скоро вернусь, будь тут, все хорошо, — но она мягко улыбается, тяжело сглатывает, пытаясь не свернутся в комок под его внимательной мордой, — Можешь ложится спать без меня. И резко выходит за дверь. Закуривает. Давно не курила, Всю жизнь.

Собирается дождь. Наплевать.

Нужно выпить. Прочистить мозги, прийти в себя. Распутать этот ком в желудке.