Круг утопающему.

Так случается. Иногда. Мозг еще может вынести поток информации, все эмоции, а вот сердце с этим справляется откровенно хуёво. Она бежит от своих размышлений, от правды, от понимания — позорной крысой. Сидит на высоком барном стуле и глушит крепкое поило. В голове — пустота, осталось лишь вращение окружающих предметов, после десятого по счету стакана. Она не слабая, совсем нет. И вроде не пытается забыться. Просто то, что на нее обрушилось — выше ее сил. Может быть, она какая нибудь конченная извращенка или фетишистка раз разглядела в Шедоу нечто человеческое, нежели чем в простых парнях ее вида. Может быть у нее просто давно никого не было и это ебучий пубертат. Но даже заигрывавший бармен не привлекает ее внимания. Это просто ужасно. Абсолютно все. Эта ее односторонняя интимность. Ее мысли о его непропорционально больших руках, этих кроваво красных радужках, отливающими закатным небом на солнце — заревом. Все это не правильно. Нельзя. Не должно было быть. Ошибка. Недоразумение. Абсурд. Она полнейшая идиотка, раз думает обо всем этом и прокручивает в своей пустой черепной коробке. Фрустрация. Разочарование в самой себе. Губы обжигает огнем, выпивка катится по глотке, греет желудок. Музыка на заднем фоне не оглушает. Она скучающе разглядывает прозрачное стекло хрустального стакана. На гладкой поверхности катарактой переливаются мутные отпечатки ее пальцев. Синдром спасателя. Всю жизнь этим болеешь и не можешь перестать. Раз за разом бросаешься в пекло с головой, а потом сидишь позорной шавкой и зализываешь раны. Ноешь. От злости на саму себя. От того какая никчемная. Что ты во всем виновата сама. Кесарю — кесарево, что ж. Этот исход лучше, нежели где бы его повязало благодетельное правительство и засунуло обратно в пробирку. А со своими тараканами, которые резко ударили в котелок, она уж разберется. Ничего, поплачет в подушку, соль впитает наволочка. Нет ничего неисправимого. Он так благородно доверил ей свою историю, поделился обрывками жизни, которая жестоко катала его скалкой по столу, а она так без совестно взяла и перевела его в свои идолы. Опорочила образ подавленного, деспотичного ёжика, который в своей жизни видел лишь людей в белых халатах, а познав дружбу — тут же с треском и взрывом ее потерял. Молодец, милая. Вот ты и подружилась. Она сокрушенно качает головой сама себе. Разглядывает различные бутылки и склянки, пытаясь наконец успокоить собственные мысли. Каждому своё. Сколько он живет в ее небольшом домике? Месяц? Два? Сбилась со счета. И это так подло, что он видит в ней — благородного спасителя, кинувшего спасательный круг, распахнувшего створки своего пристанища, для того чтобы утопающий смог собрать себя по осколкам, не чувствовал себя кем то неправильным. А она разглядела в нем нечто большее, нежели колючего уродца, упавшего с космоса. Пожалейте мальчика, ути — тю. Она кривит губы. И это даже не подобие улыбки, а скорее что то сорванное. Оскал. Спасательница нашлась блять. И так в который раз. Бросает полый кругляш, держась за трос — потом роняет соленые капли в ночи. Замкнутый круг, колесо Сансары. Молчи. Шедоу такого не заслужил. Он толком не знает эмоций, не поймет ее ощущений, скорее испугается, оттолкнет, а она инородным телом схватится за трепыхающееся сердечко, падет перед очередным провалом. Поделом. Он почти не знает ни радости, ни тепла. Считал в своей жизни лишь венки на столбах. И единственное что ему изведано — чувство первобытной ярости и мести. Желания не платонического, а уничтожающего. В крах и пепел. Пригрелся, притерся. Улыбнулся. Второй раз в жизни. И получил в ответ больше, чем мог подумать. Виски вновь обжигает гортань огнем. Алкашка пошла не в то горло, ощущается раскаленным песком. Она кашляет, гортанно. Желчь скапливается комом по пищеводу, но держится. Так она опозорится не должна. Не такая и пьяная, чтобы заливать барную стойку. Бармен услужливо подаёт стакан с ледяным соком, на что та благодарно кивает и принимает. Жадно прижимается губами к кайме, чувствует вкус апельсина. Горьковато — сладкого, с мякотью. — Скучаешь, а, красивая? — на соседний стул подсаживается неизвестный парень. И судя по его огнедышащему говору, он в хлам. Ей этого не нужно. По этому молчит, а парень не отстает. Все пытается ее заинтересовать, мажет по ней маслянистым взглядом пьянющих зрачков, а ей противно. В конце концом, она аккуратно слезает со стула, собираясь наконец то покинуть заведение. Хватит ей. Но ухажер не намерен так просто ее отпускать. Увязывается следом, настырной прилипалой. Сначала, до выхода, тихо преследует. До первой подворотни он хватает ее за локоть, уворачивается от угрожающих выкриков и летящей сумки. А люди — безразличные твари. Позакрывали плотнее окна, и натянув капюшоны, проходят мимо. Она одна. Всегда была — маленькой и ненужной. Парень держит ее крепко, больно. Не вырваться. На запястьях останутся наверняка фейерверки уродливых синяков, черные отпечатки пятерни. Грубо разводит ноги коленом. От его дыхания тошнит. Она отворачивает голову и не прекращает брыкаться, орать. Борись. Либо ты — либо тебя. Он что то смакует в районе ее шеи, нюхает волосы. От этого лишь выворачивает сильнее. Она срывает глотку. Но это настолько все бесполезно, до смеха. А слезы бегут. Кап — кап. Противно. От самой себя. В очередной раз. Слабачка ебаная. Она зажмуривает глаза. Сдается. Вдруг хватка исчезает, как и отвратительное дыхание в изгиб шеи. Сначала не верит, а потом слышит влажный хруст и глухой хлопок. Она медленно открывает глаз и отводит голову в сторону. Сгусток черноты мелькает белыми кроссовками и блеском ингибиторов. Шедоу валит пьяного приставалу одним движением и того отшвыривает в сторону, на заплёванный асфальт переулка. Что то кряхтит, черные пузыри лопаются на засаленных губах. Еж рычит, раз за разом заносит кулаки, носки необычной обуви встречаются с ребрами. Она смотрит на это завороженно, словно прекрасней этого ничего не видела в своей жизни. Жестокость, которую познал, боль, все выливается в каждый удар. И это снова трогает ее сердце. Она бросается к Ёжику, обхватывает его напряженные плечи, оттаскивает. — Шедоу, все все, хватит с него, — у него взгляд затуманен густым киселем ярости, не видит ее, но дергает ушами, — Пойдем. — Дерьма кусок, — сплевываает, бросая косой взгляд. Берет за руку. Ведет через этот злосчастный темный переулок. И это действует на ее мозг в два раза опьяняюще, чем тот виски. Вот так вот. Она плачет, и сама не может понять от чего. От благодарности, или же от разрывающей боли за грудной клеткой. Благодарит, развозит сопли. Еж молчит, идет вперед, недовольный, напряженный, словно бежал кросс и пришел последним. Они доходят до дома, когда стрелка настенных часов касается трех. В ее левой руке — снова бутылка виски, в правой — его. И это ощущается до боли правильным, словно два кусочка пазла наконец то сложились в одну картинку. В гостиной тихо. Торшер тускло освещает комнату. Она молча пьет. И пьянеет сильней. Шедоу же внимательно изучает ее, содержимое стакана и бутылки. — Виски, — поясняет, — Знаешь что это? — Знаю, — он отвечает, моргает, — Но не знаю что оно даёт. Она усмехается. И как можно быть таким невинным и распутным одновременно? — Расслабляет мозг, — пожимает плечами, снова делает глоток, — Хочешь? Еж молчит. Стрелки тикают, раз — два. А потом кивает. Все бывает в первый раз. Стакан находится сам собой, виски льётся жидким янтарём. Пробует, смешно морщится. Она хихикает, глядя на его реакцию. — Ничего, привыкнешь. И спустя несколько стаканов, огненная вода даёт о себе знать. Хмурые черты сглаживаются, поза расслабляется. Они молчат, слушая как часы отбивают ритм. — Шедоу, ты когда нибудь… — она отводит глаза в сторону, не зная, как подобрать правильное слово, — …любил? — Не знаю, — просто и легко, — Знаю что такое дорожить, беречь… Испытывать жажду мести. Его взгляд покрывается туманом, словно катарактой, которая возвращает его к пережитому. Она подсаживается рядом, молчаливо приобнимает. Потому что и говорить то толком нечего. Целует в щеку. Не из плохих побуждений. И все бы ничего. Только голову он поворачивает что то сказать очень не вовремя. Случайность. И поцелуй получается соответствующий — в губы. Ее мозг не совсем понимает что делать дальше, но берет риск и осторожно продолжает. Он удивляет. Не отталкивает, просто не двигается. А она целует. — Что это? — он пьяно моргает, прикасается пальцами к своим губам, — Что это за ощущение тут? Она грустно хмыкает. Утирает влагу со рта. Поцелуй отдает привкусом виски, кофейным, горьким. И только сейчас понимает, что тот прилично пьян. — Приятно? — спрашивает, на что ловит утвердительный кивок. С души упал камень. И он тянется сам. Неумело повторяет каждое движение, старается так искренне, что она не может не умилиться. Он немного ниже, но это совершенно не мешает. Они пробуют друг друга. И Шедоу становится развязанней, позволяя себе действовать свободней. Приходит в себя, лишь тогда, когда он нависает над ней сверху. Хрипло дышит, и смотрит на ее пунцовое лицо. Она же почему то совсем не чувствует стыда. — Что… со мной? — его руки по бокам подрагивают, он тяжело сглатывает, алые глаза почти черные, — Почему так при… ятно? Ее руки обвивают его шею, гладят вставшие дыбом иголки, зарываются в милый белый пушок на груди. Все кажется до боли правильным. — Все хорошо, — она чешет его за ухом, ласково улыбается, — Знаешь… Если тебе приятно… — она опускает глаза, — …мы можем попробовать… больше? Во взгляде мелькает что то странное. И быть может, кажется, но он понимает о чем идет речь. Еж отстраняется, садится рядом, взволнованно берет хрустальный стакан. — Я никогда прежде… — он смущается, багровые щеки выдают, — Я знаю что это, но… Она не задает вопросов «откуда». Тут можно догадаться самой, что живя на АРК, среди людей и лабораторий, изучишь все — хочешь ты или нет. По этому молча встает, выпивает, садится обратно. Пошло ухмыляется. — Боишься? Он молчит. А потом снова сам впивается в губы.