Круг утопающему.

То, что происходит сейчас — ощущается ошеломляюще. До коликов внизу живота. Шедоу ее целует, и она отчетливо ощущает его напор, движения губ, и удивительно — его язык. В некоторых порывах они неловко стукаются зубами, но это совсем ничего не портит. Короткий пушок щекочет щёки, и она держится изо всех Сил, чтобы не потрепать их. Теперь, под градусом, когда отголоски сознания оттеснены на самую дальнюю пыльную полку, секс с инопланетным человекоподобным ежом и не кажется такой ебанутой идеей. По спине бежит толпа мурашек, замирает где то на пояснице, превращаясь во внутреннюю чувственную негу. Воздух вокруг словно сжался в вакуум. Должно быть, небеса могли расколоться, но они молчат. Руки Шедоу, осмелевшие, такие большие и сильные — везде. В волосах, на лице, на талии. От этого осознания кружится голова и она снова не замечает, как оказывается на лопатках, проигрывая в этом незамысловатом сражении губами. Диван легко скрипнул, недовольно жалуясь на происходящее. Еж тяжело дышит, отрываясь, смотрит на нее потемневшими глазами, в которых таится то, что доселе не видела. Нечто яростное и первобытное. Не может вспомнить что это. Его морда настолько близко, она может разглядеть каждую жилку в радужке. И только сейчас замечает маленькие и незначительные детали. Короткие ресницы, аккуратные красные стрелки в уголках век, а цвет глаз оказывается совсем не красным, как думала. Карий. В слабом свете торшера. Карий, отливающий алым. Глубокий, насыщенный, как крепкое кофе. Эти детали кажутся такими незначительными, что становятся до ужаса интимными и вызывающими трепет в уголках души. У него миниатюрная родинка под челюстью, его волнение выдаёт нервное движение ушей. И вокруг него стоит тяжелый сияж мускуса и тестостерона. Шедоу дергает одним ухом, прикрывает веки. Пальцы предательски дрожат. Совершенная Форма Жизни на пике своих несовершенств. Потрясающее зрелище, ради которого можно шагнуть в бездонную пропасть, наслаждаясь падением. Он трогает ее, изучает. Проводит пальцами по каждой родинке и шрамику на оголенных участках кожи. Шершавая ткань перчаток фантомно обжигает огнем. Его много, слишком. А воздуха катастрофически мало. — Ты можешь их снять? — в перерывах между его прикосновениями, с отдышкой, она кивает на преграду их прямого контакта. Кажется он слышит не сразу. Потому что отрываясь от ее тела, она вспоминает что за выражение застыло на его лице. Так оголодавшие хищники смотрят на свою добычу, прежде чем сделать первый укус. И сейчас он смотрит на нее так же. — Стоит попробовать, главное не снимать ингибиторы. — хриплый ответ разносится по комнате, отразившись от молчаливых стен, он подносит руку ко рту, щёлкнув золотым браслетом, зубами стаскивает перчатку с ладони и сплевывает небрежно ее в сторону. Этот жест заставляет ее прикусить больно губу, внутри что то сжалось. До привкуса металла. Потому что она его запомнит, и, будет не раз вспоминать. Он повторяет это со второй перчаткой. Она наконец то видит его обнаженные руки, которыми восхищалась. Изящные, сильные, длинные пальцы заканчивались короткими острыми коготками. Во рту скапливается небольшой ком. Это красиво. Завораживающе. Она прикасается губами к каждому, и отчетливо ощущает как Шедоу тяжело сглатывает ком вновь. Неожиданно он фыркает, обхватывает ее бедра и притягивает ближе к себе. От неожиданности она округляет глаза и громко выдыхает. Диван снова протяжно скрипнул. Иногда забывает, насколько он силен. — Я немного видел, ну… — Он немного замялся, смущенно продолжая поглаживать ее, — То что иногда смотрели солдаты в казармах… Она мягко закрывает ему рот пальцем. — Не беспокойся, — она придвигается еще ближе, до невозможного, — Справимся. Он усмехается, впервые за сегодня. Нагло и бестактно. И тянет руки под футболку, словно стирая наконец то эту черную линию между ними, уступая своим первобытным инстинктам, накрывая ладонями грудь. Делает это настолько неожиданно, что она стонет, когда затвердевшие чувствительные соски трутся о мягкую ткань бюстгальтера. Он с интересом поднимает на нее хищный взгляд, но не останавливается, лишь устраивается между ее ног удобней, еще ближе. Не помнит в какой момент исчезает лифчик. Помнит лишь что он легко щёлкнул застежкой и радостно слетел с груди вместе с футболкой. Кожа от прохлады покрылась мурашками. Должно быть виски удвоено давал эффект. Не помнит с какого момента Шедоу целует ее грудь, занимаясь каждой по очереди, а ее дрожащие пальцы зарываются в грубые иголки на его затылке. Контакт их бёдер становится слишком тесным, и неосознанно, он поддается вперед, от чего она снова протяжно выдыхает. Он отрывается от ее груди, поднимает на нее затуманенные похотью глаза. От его рта до ее соска тянется тонкая, прозрачная ниточка слюны. Она готова просто умереть на месте. Провалиться сквозь проклятый диван, прямо на девять кругов Ада вниз и погрузится в замерзшее озеро Коцит. Он снова толкается бёдрами под жалобный скрип мебели, приникает пахом к мокрым джинсам, ее рот открывается для нового томного выдоха, но он не дает ей его совершить. Впивается в губы, забирая этот стон, инстинктивно продолжая фрикции. Она не держит в себе звуки, щедро награждает его, чтобы знал, как приятно, как жаждет, словно путник ледяного источника. Шедоу не зажимается, замирает на полоске между оголенной кожей и джинсами, словно думая, переступать ли грань. Ведет большим пальцем вдоль шва, щекотит и глубоко дышит. Оглаживает каёмочку пупка. В каждом движении — нет лжи, маски сорваны. Скрывать нечего. Еж подцепляет пуговку пальцами, та с глухим шорохом покидает свою петельку. Молния ширинки послушно расстегивается, оголяя треугольник нижнего белья. И ей неожиданно становится стыдно. На открывшемся нежно — голубом участке красовались очаровательные котята. Знала бы, оделась посимпатичней, пристыжено поджимая губы, думает. Но его похоже это не забавляет и не смущает, еж наклоняется и осторожно прикасается губами к границе белья и кожи, там, где под резинкой красуется багровая полоска. Ее дух в очередной раз подбрасывает адреналином, он тянет штаны вниз, бёдра послушно приподнимаются, позволяя убрать лишний предмет гардероба. Шедоу замирает, смотрит на нее тяжелым взглядом. Такую открытую и доступную для него. Грудная клетка медленно подымается и опускается. Обжигает ее своими кроваво — карими радужками. А потом выдаёт то, от чего у нее предательски начинают щипать глаза. — Ничего прекрасней я в жизни не видел… А потом тянется к ней, словно мотылёк к свету. Его губы были беспощадны, не понять, то ли награждали, то ли наказывали. Она вновь ловит асфиксию, не может надышатся, его слишком много. Не успевает за ним, зарывается в короткий мех пальцами, гладит иглы, чешет и сжимает уши, в блаженстве закатывает глаза на его гортанный рык. Шедоу медленно зверел. Ее откидывает под ним назад, когда она ощущает давление его пальцев на сыром насквозь белье. И готова поклясться, в этой борьбе — не со щитом, а на щите. Инстинктивно она тянется вниз, ответить ему удовольствием, но руку перехватывают. Шедоу напряженно моргает, хрипит. — Я боюсь сорваться, — предупреждает, — Я на пределе котроля. Улыбается, успокаивающе мотает головой, он убирает руку и она наконец то дотрагивается до него. Удивительно. Там нет завитков, отростков или чего то инопланетного. Нет ничего пугающего или отталкивающего. Все так же как и у людей, только чуть больше среднего. Он при прикосновении рычит и глухо стонет, утыкаясь между грудей холодным носом. — Как ты его прячешь? — Шепчет, ведет плавно рукой вниз, а потом вверх. -Потом как нибудь покажу, — кажется, он не в силах отвечать, оглушенный простыми касаниями, — Аргх… Ее ладонь плавно продолжает фрикции, гладит, очерчивает контур, его пальцы плавно проникают под белье. Стонет, протяжно, громко, приятно. Он с нажимом очерчивает чувственную точку, дергается, словно вызывая вибрацию. И терпеть — пытка, хочется либо умереть, либо прижаться оголенным нервом. — Шедоу…. — она захлебывается в очередном полу стоне, — Пожалуйста… — Просишь меня? — он пьяно давит усмешку, не прекращая двигать пальцем, — Мне нравится… Проси еще. Она сдавленно стонет, повторяет раз за разом, умоляет. Сердце за грудной клеткой заходится бешеным стуком. И он действительно срывается. Приникает, и трется. По комнате эхом раздаются влажные, хлюпающие звуки, впервые ощутилась холодная промокшая ткань дивана под копчиком. Он рычит, дико, громко, надсадно. Аккуратно сдвигает мокрую ткань в сторону уступая прикосновению голой кожи. Ускоряет контакт. И в запале случайно соскальзывает, одним резким движением оказываясь полностью внутри. Она кричит, едва не срывая голосовые связки, вцепляется в иголки до побелевших пальцев, скрипя сжимает зубы. Он замирает каменной статуей, боясь пошевелиться, оглушенный теснотой и жаром. В Черных зрачках словно все рассыпалось пеплом, оставив после себя капище. Боль это иллюзия. Боль — тренажер силы и воли. Постепенно пытается расслабить мышцы, автоматически напрягшиеся от стресса, непривычки, и боль волнами отступает. Медленным отливом. Шедоу не дышит, пытаясь прийти в себя и не причинять больше спазмов, но дрожащие руки выдают всю подноготную, которую так старательно закапывал внутри. Она поднимает глаза на него, встречается контактом. Напряжение трещит в воздухе статическим электричеством. Медленно одобрительно кивает, и он совершает второй небольшой толчок вперед. Рваный Вдох разносится по тихой комнате. Скрип. Боль не отпустила до конца, но с каждым аккуратным движением отступала постепенно на задний план. Шедоу прерывисто втягивает воздух сквозь зубы, сдерживая собственный тремор. Плавно двигается сначала вперед, потом медленно назад. И эти незамысловатые фрикции, без математических расчетов — становятся необходимыми связующими. Она снова стонет, сжимает свои мышцы под его гортанный хрип, цепляется за него, нехотя выпуская. И тут же принимая, наслаждаясь этой наполненностью. Они — два оголенных провода. Искрят соприкасаясь. И это кажется самым правильным и удовлетворяющим решением. — М… Можешь ускорится… Она лишь успевает хрипло вдохнуть, как одну ногу подхватывают ладонью и переносят через плечо, устраиваясь удобнее. Эта позиция ей напомнила двое скрещенных друг с другом ножниц. Не может дышать. Потому что он настолько глубоко, что это просто невозможно. Еж полу стонет- полу рычит, это заводит еще сильней. Пристыжено ощущает поясницей насквозь мокрую ткань мебели, слышит скрипы при каждом толчке, но становится так плевать, когда смотрит в его полу прикрытые глаза, замечает дрожащие ладони, обхватившие ее ляшку и слипшуюся короткую шерсть от пота. Шедоу движется вперед, глубже, с громким влажным хлюпаньем выходит назад, и глядя как под этот звук он неожиданно запрокидывает голову и стонет, она чувствует растущий тугой узел внизу живота. Поцелуй, грубый, задыхающийся, на грани разрыва. Он ловко вцепляется в ее губы, сминает, прикусывает нижнюю до ощутимой боли, до металлического привкуса. Оторвавшись, сжимает пальцы на нежной коже сильней, завтра наверняка останутся ясные отпечатки, черное на белом, уродливые мазки, напоминающие о их гадком секрете, произошедшем этой ночью. И так плевать, потому что снова размашисто входит, до дрожи в коленях, боли в позвоночнике. Тело — натянутая струна, готовая вот вот со звоном лопнуть. Она встречается с ним взглядом. В тусклом свете торшера его глаза были похожи на закат, когда солнце умирает за горизонтом, окрашивая небо в кроваво — красный оттенок, кажутся алыми. Казалось, он мог заглянуть в самые глубины человеческой сущности, вывернуть все наизнанку и вырвать с корнем. И под его взором тело таяло, словно масло на солнцепеке, растекалось в бесформенную массу. Шедоу рыкает, с силой жмурит глаза, совершая очередные сильные толчки, она чувствует его напряжение, крепкую хватку на ляшке. Коленка в опасной близости от его морды, и, он снова заставляет ее гореть до невозможного, потому что внезапно поворачивается и целует выпирающую чашечку. Этот жест сотрясает грань, рушит ее окончательно. Струна с треском рвётся, она кричит, не контролируя себя, зарывается пальцами в его колючки, утыкается в изгиб шеи, не может не надышаться, словно умирает. Судороги сотрясают каждую мышцу теплой волной, прокатившуюся от низа живота. Еж сжимает со скрипом зубы, прижимает вплотную к себе за затылок, ускоряется сильнее, вдалбливаясь в податливую плоть и хрипло стонет, обессиленно наваливаясь сверху. Апогей накрывает ее еще раз, от чего ноги отказывают, и она перестает их чувствовать. Жалобно скрипнув напоследок, диван замолкает. Шедоу тяжело дышит, лежа на ее груди, прикрыв веки. Бережно обнимает. Мир должен был разверзнуться апокалипсисом. Торшер слабо мерцал, мошка упрямо долбилась о раскаленную лампочку. Небеса упрямо молчат.