Будни сожалений

— Если мы собрались прыгать к черту на рога, то хотелось бы знать твое имя! — гневно причитал Кертис, молясь о своем благополучии, когда они рухнут в пучину ада. — Элли. Меня зовут Элли. И только попробуй мне отстать. Накосячишь — спасать не буду. Но она все равно спасла. — Вы меня отпустите? — с мольбой в голосе обратился Кертис к Джоэлу. В душе Кертис сыпался во все живое страшными проклятьями. Знал бы он, чем обернётся визит рыжеволосой бестии и той перекачанной бабы, то изъявил бы желание прикончить их обеих, даже несмотря на то, что Элли, ему, в общем-то, успела понравиться. Она избавилась от умалишённого Николаса, освободив нагретое местечко под его, Кертиса, амбициозную задницу. От нее буквально смердело опасностью, от которой он периодически ощущал дрожь в коленках. Иногда даже приятную. Но то, какие последствия поимела с них обеих паства, подменяло одни приоритеты на другие. Факт остается фактом — паствы больше нет, место пастора отныне и впредь ничего не значило, и Кертис больше не был в безопасности. Стены его храма разрушены и восстановлению не подлежат. А сам он дожидался своего приговора, точно агнец перед закланием. Кертис сглотнул, когда увидел взгляд своего мучителя. У него были глаза дьявола. Ох, ну неужели Господь решил таким образом испытать его веру? Зачем? Неужели его искренности недостаточно настолько, что ее нужно было подкрепить таким диким способом? Зубы щелкуна были в считанных миллиметрах от его шеи, но Элли навалилась на него со спины, вгоняя лезвие кинжала в поросошную грибком голову. Джоэл без лишних слов зашел к Кертису за спину. Кертис гордился собой в этот момент. Он не сходил с ума и продолжал бежать, разбирая дорогу. А сзади пыхтела Элли, уворачиваясь от укусов и расталкивая особо шустрых бегунов. Дьякон возвел глаза к потолку, не веря в происходящее. Не веря, что под его подбородком только что сомкнулась вокруг шеи зверски сильная рука. На смену гордости стремительно пришел страх, когда их с Элли пути разделились — заражённые навалились на ограждение, и те, повалив его, начали заполонять собой все пути бегства. Они просачивались, точно вода, во все узкие проходы, в одном из которых скрылась Элли. И впоследствии выбралась. А потом Кертис встретил кого-то из своих. Сложно было понять — у него были бешенные глаза из-за злости на бабу с косой, которая умудрилась вырваться из плена, или из-за укуса. Из того, что разобрал Кертис, было ясно, что мускулистая бестия нашла лазейку, за которой скрывался вход в здание, кишащее заражёнными. И она не придумала ничего лучше, кроме как запустить толпу кордицепсных ублюдков сюда. Это был ее акт мести. Добрая волчица спасла его шкуру лишь для того, чтобы ее с него снял рассвирепевший от тоски волк. Кертис почувствовал, как давление в глазах возросло настолько, что казалось, будто они сейчас лопнут. Он не мог дышать, нейроны в головном мозге свирепели от недостатка кислорода. Но умер он не от удушья, а от щелчка в хребте. Волк сломал ему шею. Кертис унесся своим духом туда, где ему искренне верилась встреча с высшей силой. На деле же его объяла шелковая тьма. И ничего, кроме нее.

***

Джоэлу настолько было наплевать на дьякона. Точнее на то, что он пытался заглушить гнев таким грешным способом. Ведь он никогда не убивал ради удовольствия или вымещения злости. Если быть точнее, то последнее имело место быть, но носило сугубо вторичный характер. Ему нужны были сведенья — и он их получал. Но свидетелей оставлять нельзя, и Джоэл делал то, что положено. Так было надо. Миллер и сам толком не мог ответить, кем или чем в него было заложено зерно, проросшее в свирепую жестокость. Если бы не кордицепс, то он и знать не знал бы о своих способностях к выживанию. К пыткам. К такому своеобразному проявлению чувств, которые он, казалось, загнал глубоко внутрь себя, оставив только две толкающие силы — злобу и протест миру. Но в какой-то момент Миллер понял, для чего именно он выживал все эти годы, а именно — для судьбоносной встречи с мелкой иммунной воительницей, что в последующем так много раз вытаскивала его задницу из огня. Элли была его последней инстанцией. Если он не успеет схватить ее в охапку и затащить обратно в Джексон, то смысла выживать (да даже жить) дальше не будет. Эгоистичное поведение? Бесспорно. Он слишком долго не испытывал такой привязанности, чтобы так просто с ней распрощаться. Да что там привязанности... Джоэл любил ее настолько, что был готов пожертвовать всем и всеми. Впрочем, именно это он и сделал. И сделает еще множество раз, только бы увидеть ее снова. Ощутить тяжесть ее теплого тела у себя на руках. Нормальные люди такое не испытывают. Но что он, что Элли — оба были далеки от понятия "нормальные". И никто их за это не осудит, кроме них самих. — Джоэл, — услышал он обращение Томми. — Идем. Он еле заметно кивнул. Подхватил рюкзак, поправил лямки, перезарядил оружие. Братья Миллеры покинули помещение, оставив после себя месиво из мертвых заражённых, над которым восседал молодой связанный дьякон. гореть вам в аду

***

Элли сомневалась в том, что она когда-либо еще увидит дьякона. Впрочем, ей было все равно, хоть он ей и показался довольно-таки... непонятным. Вроде и уверенный в себе, идейный, но за всем этим скрывалось нечто абсолютно не святое. Но Уильямс так теперь этого и не узнает, как и того, что тот оказался способен обмочить штаны от страха. Элли потеряла счет времени. И километров. Она бежала не останавливаясь, швыряясь в заражённых сверхъестественно вовремя попадающимся под руку бутылками или кирпичами. Несколько раз ее хватали за руки и за ноги, но она сразу обрывала столь неэтичные жесты одним ударом кинжала куда-то в области черепа или шеи. Уильямс сражалась за свою жизнь, как зверь. Небольшой, юркий, но опасный настолько, что его побаивались даже высшие хищники. Преодолев длинный путь, полный тяжелых боев, Элли наконец-то нашла выход. Она тяжело дышала, баррикадируя дверь смердевшим мусорным баком. Уильямс привалилась к кирпичной стене сначала рукой, потом плечом. Потом спиной. И сползла на землю, прекрасно слыша, как оставшиеся заражённые начали долбиться в дверь. Элли, пытаясь восстановить дыхание, покосилась в сторону долбящихся бегунов и щелкунов. Уильямс прошиб смешок. Потом еще один. И еще. И так несколько раз, пока ее нервные звуки не перешли в истерический немой хохот. Ну хоть на минуточку она может побыть слабой? К хохоту прибавились слезы, что окончательно осушали и без того изнывающий от жажды организм. Элли рыдала столько, сколько позволяли внутренние резервы и время. Все, о чем она могла думать — это о своих сожалениях. В данную секунду она бы все отдала, лишь бы вернуть время и не попадать в эту метель. Не терять свою лошадь. Не идти ее искать и не найти забор, за которым ебаная Эбби боролась за свою жизнь. Все было зря. Зря она позволила заволочь себя в эту геенну из чисто людского сумасшествия. Но ты ещё жива. Да... хоть и еле-еле душа в теле. Поэтому поднимай свою задницу. Элли под закрытыми веками почувствовала, как тьма сделалась гуще. Уже наступил рассвет, надо же. А ей-то казалось, что она убегала от смерти от силы пару часов. И возвращайся, сука, домой. Элли внезапно приняла вертикальное положение, но не по своей воле. Кто-то подхватил ее за грудки и толкнул к стене, вынуждая вылезти из своего краткого забвения. Ты ему нужна. Он тебя ждет. — Вставай, мать твою! — раздался над ней суровый голос. Женский. Голос Эбби. Но есть еще одно препятствие. — Брось, Эбби, — донесся голос Мэнни. Два препятствия. — Ты посмотри на нее. Да она идти не может! Самим бы живыми до базы добраться, а ты предлагаешь её тащить! Не всралась мне такая обуза. — Ты хочешь ее тут оставить? После всего, что было? — с мрачным отчаяньем пыталась воззвать к нему Эбби. — Все мертвы! Если мы ее тут оставим, то их смерти точно окажутся напрасными. Ты готов жить с этим, Мэнни? Элли сохраняла положение только засчет сил Эбби. Она могла разобрать только часть из того, что они обсуждали, поскольку рассудок упорно не хотел воспринимать окружение трезво. И она их преодолеет. Но чуть позже... — Черт, нахуй, возьми тебя, Эбби... Уильямс почувствовала, как Эбби, без преувеличения, подтащила ее к латиносу. Элли казалось, что свои ноги переставляла не она сама, а будто за нее это делал кто-то другой. Невидимый дух или чакра, или еще какая мифологическая поебень. — Бери её, Мэнни. Я буду прикрывать. Мечта обязательно станет явью.

Остались лишь считанные рывки.