Kettering

Майский воздух неподвижен, будто затаил дыхание. Город сияет: солнце бьется о белые яхты, отражается в стеклах отелей, дрожит на разогретом асфальте. Повсюду — глянец, гул толпы, вспышки камер. Гламурная оболочка, под которой медленно вибрирует напряжение. В паддоке царит привычная, почти ритуальная суета. Крики механиков, запах топлива и резины. Шарль сидит в моторхоуме, склонившись над кружкой кофе, остывшего и давно ненужного. На столе — шлем. Белый, с красными полосами. Легендарный и узнаваемый. Два чемпионских титула за плечами. Победы, рекорды, слава — все это в данный момент отходит на второй план. Потому что напротив сидит Макс. Легкая полуулыбка, спокойствие в глазах. Тот самый взгляд, который Шарль видит чаще, чем зеркало. — Нервничаешь, — говорит Макс, выпрямляясь. Голос у него чуть хриплый, усталый, как будто всю ночь не спал, но интонация — спокойная. — Я дома. Всегда нервничаю в Монако, — Шарль коротко усмехается. Макс перегибается через стол, касается его плеча и сжимает дважды. — Просто проедь. Как ты умеешь. Я буду рядом. Они давно не говорят очевидных друг для друга вещей. Не называют то, что между ними. Некоторые вещи не нуждаются в том, чтобы их озвучивали. Когда они выходят к стартовой решетке, толпа ревет. Камеры ловят каждый их шаг. Шарль идет вперед, к поулу. Макс остается чуть позади — третья позиция. Их взгляды встречаются на секунду. Как будто вокруг нет ни толпы, ни Монако, ни остального мира. Шум — постоянный спутник гонки. Он не просто вокруг, он проникает под кожу, вибрирует в груди, давит на ребра изнутри. Все сливается в единый ритм: свист шин, рокот моторов, голос инженера в наушнике, тяжелое дыхание под шлемом. Монако живет по своим законам. Здесь нельзя отвлекаться, нельзя моргнуть в повороте — каждый миллиметр может стоить карьеры. Или чего-то большего. Шарль сохраняет лидерство. Он будто не ведет машину, а становится единым с ней организмом. Все идет точно, выверенно, как по нотам давно знакомой симфонии из его последнего альбома. Шарль знает, нет, чувствует трассу: каждый изгиб, каждую кочку, каждый блик солнца на асфальте. Пальцы крепко сжаты на руле, взгляд сквозь визор сосредоточенный, холодный. Макс стал гоняться иначе. Мягче, свободнее, будто не ради побед, а ради чего-то личного, ради удовольствия от самих гонок. Может быть — ради них обоих. В тишине пит-лейна они могут просто стоять рядом, не обмениваясь репликами, и этого достаточно. На трассе все немного иначе — но даже там они слышат друг друга. Шарль держит стабильный темп. Гонка идет на удивление спокойно, будто мир наконец решил дать ему передышку. Тоннель. Слепящий свет сменяется полумраком. Шум здесь становится другим — глухим, обволакивающим, будто машина мчится по венам самого города. Стены сдавливают, потолок нависает. Несколько секунд — вновь яркое солнце. И тут — красные флаги. Шарль резко сбрасывает скорость. Адреналин бьет по вискам и сдавливает легкие. — Что случилось? — почти мгновенно Леклер нажимает на кнопку связи. — Брайан, ответь. Что там? Пауза. Длиннее, чем должна быть. Внутри все сжимается. — Мы не получаем от него сигнал. Телеметрия оборвалась. Он... — голос глохнет. Шорохи. Кто-то перебивает на заднем плане. — Мы ничего не знаем, Шарль. Машина медленно ползет по трассе под красными флагами. Пилоты впереди и сзади, маршалы, зрители — все будто исчезает. Он продолжает ехать, потому что должен, потому что система все еще работает. Сам Шарль — нет. Осталась только пустота. Он финиширует. Его встречают. Кто-то обнимает. Кто-то жмет руку. Никто не пьет шампанское. Камеры. Трибуны громко молчат. Он не помнит ничего из этого. Подиум кажется искусственным. Его на нем не было. Он не стоял с кубком, не оборачивался в родной флаг, не смотрел в небо.   Макс не выехал из тоннеля.

***

Больничный Центр Принцессы Грейс возвышается над городом, будто смотрит сверху вниз на весь блеск, суету, азарт — равнодушно, как привыкли смотреть стены, которым каждый день доверяют самое хрупкое. Белый фасад, стекло, тишина. Ни шума моторов, ни трибун, ни камер. Только тишина и давящее ожидание. Только запах лекарств. Шарль входит молча. Проходит по длинным коридорам, не замечая лиц, даже не зная, сопровождает ли его кто-то из команды. Комбинезон испачкан пылью трассы, руки дрожат, ноги не чувствуют пола. Он даже не помнит, как сюда добрался — только помнит, что ехал быстро, как будто все еще был на трассе. Как будто если достаточно надавить на педаль, можно обогнать время. На входе в палату медсестра с вежливой улыбкой. Леклер называет имя. Она узнает его мгновенно, но качает головой. — Только по разрешению семьи. Шарль смотрит на нее так, будто она говорит на незнакомом языке. — Он мой... — неясное слово застревает в горле. — Пожалуйста. Мне нужно его видеть. — Простите. Только родственники. Шарль хочет разъебать стену рядом, но лишь сжимает кулаки и в неверии проходит по коридору чуть дальше, падает на скамью и закрывает лицо руками. Вдох. Выдох. Смотрит в пол, потом в окно, машинально. И только теперь замечает, что в углу коридора, прямо под окном, сидит мужчина. Сутулый, с руками, сцепленными меж коленей. Голова опущена. Спина еле заметно дрожит. Шарль почти отворачивается, когда вдруг замечает знакомые черты. Что-то в линии плеч, в изгибе шеи. Замирает. Это не может быть. Шарль не сразу узнает его. Тот будто стал меньше, иссох. Поблек. Словно постарел лет на двадцать разом. Волосы седые. Глаза — покрасневшие, опухшие, но не от отсутствия сна. Он не замечает Шарля. Просто сидит, и весь мир проходит мимо него. Шарль подходит ближе. Неуверенно. Неспешно. Они не говорили годами. Почти не пересекались. Между ними всегда было натянуто напряжение. — Йос… — голос срывается, Шарль сглатывает ком в горле. — Он… жив? Тот медленно поднимает голову. Долгая пауза. Взгляд — прямой, уставший. — Пока что. Состояние критическое, — слова звучат как хрип, как будто их вытягивают из него железной нитью. Шарль не знает, что ответить. Садится на корточки напротив. Они долго молчат. В тишине можно уместить всю их историю. Все неодобрительные взгляды, недовольные изгибы губ. Шарль не двигается. Только смотрит на Йоса — и вдруг впервые в жизни видит в нем не злую фигуру из прошлого, не угрозу, а просто отца. Обычного отца. Одинокого, испуганного, с сухими ладонями и дрожащими губами. — Я хотел как лучше, — хрип царапает воздух. — Хотел для него только лучшего. Чтобы он не был слабаком… — Он не был, — прерывает Шарль. — Нет, не был, — едва кивает Йос и плотно сжимает губы, чтобы не позволить слабость себе самому.  — Он умел чувствовать. У него это от мамы, — продолжает Ферстаппен-старший спустя время. — А я всегда считал это слабостью. Потом презирал то, как он тянется к тебе. Может зря я тебя протащил в F3… Вдруг Йос с трудом встает и подходит к стойке медсестры, затем что-то негромко говорит. Возвращается, останавливается перед Шарлем. Смотрит в глаза. Долго. С нажимом. — Он хотел бы, чтобы ты был рядом. Этих слов достаточно. Вряд ли он мог сказать что-то большее. Палата встречает Шарля полумраком и ровным жужжанием аппаратуры. Сердце Шарля бьется вразнобой с равномерным писком мониторов, не желая встраиваться в этот холодный ритм. Заявляя о своей жизни. То, что осталось от Макса, неподвижно лежит на белых простынях. Лица почти не видно — кислородная маска и бинты. Даже длинные ресницы едва различимы. Шарль медленно, осторожно подходит к кровати, словно боясь спугнуть что-то, что еще держит Макса здесь. Присаживается рядом. Беззвучно дышит. Рука медленно ползет вверх и находит знакомые изгибы ладони, до жути холодной. Иногда он чуть сжимает ее. Иногда поправляет край одеяла. Иногда просто смотрит, как прыгает зеленая линия на мониторе, как вспыхивает огонек. Пик. Пик. Пик. Шарль сидит так, пока не стирается грань между минутами. Пока не остается ничего, кроме звука монитора и их сомкнутых пальцев. Лето. Пыльный картодром где-то в Германии. Жаркое солнце и запах бензина. Они еще не говорят друг с другом, только засматриваются издали. Затем Сарно; Макс впервые злится. Глупое подростковое соперничество. Щеки в саже, живой и острый взгляд, жажда скорости, желание доказать превосходство. Упрямство. Зависть. Соревнование. Кто первый в поворот, кто раньше затормозит. Затем королевский паддок. Случайные разговоры тут и там. Однажды они срываются и заказывают пиццу прямо в номер, всю ночь говорят о вещах, которые никому больше не доверить. Смех — облегчение — плечо касается плеча. Их жизни протекают параллельно, но все же с каждым годом линии становятся все ближе.  Ночные прогулки по набережным. Кофе в пластиковых стаканчиках. Молчание, в котором нет неловкости. Усталый, но теплый голос. Утро перед Монако в прошлом году. Макс у него на кухне, уголки глаз морщатся от улыбки. — Ты не выехал из боксов, да? — почти шепотом. — Тебя зазвали раньше. Шарль не узнает собственного голоса. Держится за знакомую ладонь, как за якорь. — Может, ты вообще не стартовал… Я не видел никого в зеркалах после старта. Шарль хочет рассмеяться — абсурд же. Глупость. Но смех застревает в горле, и получается издать лишь сдавленный выдох. Упирается в простыни лбом. — Просто сбой. Радио пропало, а ты остался в гараже. Ты там сейчас, с полотенцем на шее… как всегда после гонки. Он делает паузу. Закрывает глаза. Мысленно представляет — Макс сидит на ящике в боксах, разминает шею, пьет воду через трубочку. Растрепанные волосы липнут ко лбу, на лице — привычные вмятины от шлема. Говорит что-то саркастичное. Улыбается одним уголком губ. Дергает его за плечо — «эй, не парься». Он почти видит это. «Идиот, ты правда все это время сидел тут?» — голос до боли знаком, и Шарль резко вскидывает голову. Комната залита закатным светом, пахнет цветами — на миг Шарль пугается, не зная, предназначены они для поздравлений или для похорон, но Макс с легким смехом треплет его по волосам. Вся палата уставлена букетами с открытками. Макс перебинтован, один глаз закрыт какой-то повязкой. А вот рядом со вторым скопились морщинки — как год назад. «Я всегда выкарабкиваюсь», — звучит следом, и Шарль глотает жгучие слезы. Они падают на простыни и размывают взгляд.  Когда Шарль открывается глаза вновь, в палате нет никаких цветов, а шторы плотно закрыты. Он по-прежнему сжимает холодную ладонь. Едва может дышать. — Ты же всегда выкарабкиваешься, да? — спрашивает Леклер, наклоняясь ближе к ладони и почти касаясь ее губами. Ответом ему служит лишь ровный писк мониторов.