Ожерелье из ракушек

Почти всю ночь Ахиллес провел в палатке больного, после визита Приама так и не сумев сомкнуть глаз в своем шатре, ставшем тихим и пустым. Брисеида, как он и ожидал, покинула ненавистный ей лагерь греков вместе с отцом. Пелеид даже не попрощался с ней, но не испытывал от этого угрызений совести, лишь постыдное облегчение. Однако с уходом бывшей пленницы мирмидонец внезапно осознал, что слишком отвык от одиночества и привык к чьему-то присутствию рядом, пускай и молчаливому. И тогда ноги сами понесли его к Гектору.        В шатре, где лежал раненый троянец, горел свет; по тонким стенкам метались чьи-то искаженные тени. Стоило Ахиллесу откинуть полог у входа, как в лицо ему бросилась волна спертого воздуха, наполненного резкими запахами лекарств и болезни. Ахиллес невольно задержал дыхание — слишком сильным и неожиданным оказался контраст между прохладной свежестью снаружи и царившей в палатке духотой. Впрочем, ему потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы перестать обращать на это внимание. Будучи воином, он давно привык к смешивающимся воедино запахам крови, гноя и пота. Однако, открывшаяся перед Ахиллесом картина заставила его в некоторой нерешительности застыть на месте — казалось, он стал невольным свидетелем какого-то таинства, доступа к которому не имел.        В неверном свете стоящей возле ложа лампы, склонившийся над Гектором лекарь толстой иглой сшивал края раны от копья, зияющей чуть ниже плеча царевича. На месте той, что Ахиллес нанес мечом, уже красовался длинный рубец с торчащими из него грубыми нитками из конского волоса. Присланная в помощь старику рабыня осторожно, даже боязливо, обтирала мокрой тряпкой лоб и грудь троянца.        Лекарь, заметив вошедшего Пелеида, смерил его удивленным взглядом из-под кустистых бровей и что-то пробормотал себе под нос. Он явно не ожидал увидеть ахейского Героя в палатке колесничего Одиссея. Темноволосая невольница посмотрела испуганно, но своего занятия не прервала. Ахиллес подошел ближе, оказавшись в центре шатра, и привалился плечом к опорному столбу. Все это время он не сводил взгляда с лежащего в двух шагах от него на смятой, пропитанной потом простыне, Гектора.        Теперь мало что в нем напоминало прежнего сильного и гордого воина. Невооруженным взглядом было видно, что огонь лихорадки полностью завладел телом троянца. Враг, поверженный на поле боя, был жив — но теперь сражался с другим противником — невидимым, внутренним, беспощадным. Бинтов на голове у царевича уже не было, поэтому Ахиллес отчетливо видел его лицо — бледное, словно у покойника. Лишь на острых скулах горели пятна румянца. Тяжелое, хриплое дыхание вырывалось из приоткрытых губ, цвет которых, из-за прилившей к ним крови, походил на лепестки розы.        Гектор был почти полностью обнажен, не считая набедренной повязки. Тело царевича покрывали испарина и бесчисленные раны. Помимо порезов и ужасающих гематом, в глаза Ахиллесу бросились ожоги — незащищенные доспехами и одеждой места, на которых кожа до мяса стерлась от трения о землю.        Несмотря на то, что Гектор пребывал в глубоком беспамятстве и всем своим видом напоминал сломанную куклу, его мышцы были напряжены и беспорядочно сокращались под кожей — виной этому был озноб. Когда мужчина в очередной раз дернулся, игла в руках лекаря соскользнула, вспоров кожу выше шва. Лекарь выругался — тихо, сдержанно, но с досадой, увидев выступившую на свежей ране кровь. Только сейчас он оторвался от работы, вытер пот с выпуклого лба и посмотрел прямо на Ахиллеса. Взгляд его темных, будто маслины, глаз, был нетерпеливым и требовательным.        — Придержи его, — хрипло велел старик. — Иначе я не смогу закончить.        В иной ситуации Пелеид обратил бы внимание на его непочтительность, но сейчас лишь молча кивнул и, подойдя к изголовью ложа Гектора, опустился на колени. Затем осторожно, но сильно обхватил руками плечи царевича, придавив их к постели. Кожа под его ладонями казалась горячее песка в солнечный день. Разметавшиеся по подушке кудрявые волосы были спутаны из-за запекшейся на них крови — видимо, шлем спас Гектора не от всех ран. Ахиллес перевел взгляд на заострившееся лицо. Обратил внимание на морщинки на высоком лбу, задержался взглядом на дрожащих длинных ресницах…        И в этот момент Гектор застонал — глухо, хрипло, слегка откинув голову и открывая вид на беззащитную шею с острым кадыком. На влажно поблескивающую кожу налипло несколько прядей волос, которые тут же захотелось убрать.        Горячая волна чужого дыхания коснулась Ахиллесовой щеки.        И лишь сейчас тот понял, какое небольшое расстояние отделяет их лица друг от друга.        Пелеид резко выпрямился, чувствуя, как по непонятной причине жар, терзающий троянца, передается и ему: во рту мирмидонца пересохло, дыхание сбилось. Даже руки, до этого удерживающие плечи бессознательного царевича, слегка разжали хватку, и тогда…        …Ахиллес словно очнулся ото сна. Необъяснимое раздражение, точно змея, вдруг подняло внутри него свою голову и впрыснуло яд в кровь. Та тотчас забурлила, побуждая его немедленно бросить все и бежать — прочь от этой палатки; прочь от ненавистного Гектора, который, даже будучи в забытьи, вызывал в его душе хаос; прочь от осознания, что он — беспощадный Ахиллес, помогает вытаскивать своего врага с того света.        Но Пелеид так и остался стоять на коленях, не двинувшись с места. Только сжатая до скрипа зубов челюсть и вздувшаяся на лбу вена выдавали его внутреннюю борьбу. Словно в отместку Ахиллес впился пальцами в уязвимые места на стыке шеи и плеч Гектора — так сильно, что уже мог с точностью предсказать: скоро на загорелой коже под ключицами появятся синяки.        — Все, можешь отпустить его. Теперь я перебинтую раны. — Голос лекаря, о котором мирмидонец уже успел позабыть, застал его врасплох.        Внутри Ахиллеса разлилась смесь из неясного облегчения и…сожаления, когда он убрал руки с плеч раненого и встал. Но эти чувства быстро потерялись на фоне других ощущений, внезапно навалившихся на него. Эта была и усталость, гудящая в затекших коленях и голове. И не отпускавшее его все это время напряжение, стекающее вместе с каплей пота по спине. И, наконец, тепло чужого тела, которое все еще хранили его ладони, будто он держал их над пламенем костра.        Леандр — так звали лекаря — тем временем достал из болтающегося на поясе мешочка маленькую глиняную бутылочку и откупорил ее. Запахи оливкового масла и меда тут же заполнили собой воздух. Внутри оказалась настойка, которой старик принялся смачивать принесенные рабыней полосы чистой ткани, чтобы затем аккуратно наложить на раны. По его просьбам, впрочем, больше походившим на приказы, Пелеид несколько раз переворачивал полуживого царевича на живот или бок, чтобы лекарь смог закрепить повязки и обработать поврежденную кожу на спине и ногах. После, когда Леандр вливал в рот Гектора настойку, которая должна была сбить жар, Ахиллес одной рукой придерживал троянцу голову, а другой — надавливал на его нижнюю челюсть. Подушечками пальцев он ощущал сухие горячие губы царевича.        Почему-то Ахиллесу не было противно.        Более того — вид беззащитного врага, из последних сил борющегося со смертью, вызывал в нем странные чувства. Было еще что-то помимо невольного уважения и смятения.        Мирмидонец нахмурился, силясь поймать ускользающую, мелькнувшую на границе сознания, мысль. Он пытался понять, почему вся эта ситуация неумолимо напоминала ему что-то из прошлого. Что-то, что было так близко… И в то же время — так далеко.        От внезапно накатившего осознания Пелеид задохнулся.        Патрокл. Ахиллес вспомнил то, с каким азартом и задором его названый брат всегда сражался против него в их тренировочных поединках. Вспомнил ликующую улыбку, которая появлялась на юношеских губах всякий раз, когда его наставник ронял что-то, отдаленно напоминающее похвалу.        Вспомнил и свои чувства в такие моменты. Те, что он тщательно скрывал даже от самого себя.        Те чувства, отголоски которых внезапно проснулись в нем сейчас.        Гордость и… Нежность.        Боги…        Он сошел с ума?        Его прокляли?        …Все существо Ахиллеса охватил липкий, холодный ужас, а вокруг горла будто сжалась чья-то невидимая рука. Кровь прилила к голове, бешено заколотила в стенки черепа, явно желая вырваться на волю. Воздух в палатке показался ему вязким, как смола, стопы будто застывали в нем, пока он шел — почти бежал — к выходу. Прочь. Прочь. Прочь.        Ахиллес не видел и не слышал ничего вокруг — мир будто потерял очертания, отдалился от него. Он не понял, как добрался до своего шатра.        Рухнув, как подкошенный, на ложе, сын Фетиды ощутил, как бешено колотится в клетке ребер сердце. Он тяжело перекатился на спину и невидящим взглядом уставился в темноту над головой. Во рту было солоно и мокро — он даже не заметил, как прокусил внутреннюю сторону правой щеки.        Ахиллес закрыл рукой лицо и засмеялся. Зло. Отчаянно. Горько.        Так вот, как ощущается безумие.       

***

       Последующие дни проскользнули мимо Ахиллеса, как бесплотные тени в царстве Аида, не оставляя в его сознании и душе ничего, кроме пустоты. Впрочем, теперь он и сам, казалось, больше принадлежал к миру мертвых, чем живых. Вернувшись после визита к Гектору в свой шатер, он больше не покидал его. Царящий внутри полумрак был неизменным, поэтому Ахиллес давно перестал понимать, когда заканчивается день и начинается ночь. Единственным, на что он обращал внимание, были стремительно пустеющие амфоры с превосходным критским вином. Мирмидонцы, грабя храм Аполлона, захватили его с прочими ценностями. Густая жидкость своим цветом и вяжущей язык горечью напоминала кровь. Ахиллес наполнял кубок за кубком, стремясь продлить иллюзию приятной пустоты в голове, которая приходила с легким опьянением. По насмешке богов, не иначе, неуязвимое тело яростно сопротивлялось влиянию «красного яда», поэтому забыться по-настоящему он так и не смог, хотя очень хотел. С уходом Брисеиды у него не осталось никаких развлечений, кроме все того же вина и ожерелья Патрокла, которое он теперь непрестанно вертел в руках. Тем не менее, прерывать свое уединение и прекращать это безумие, явно насланное Дионисом, он не хотел. Шатер стал его собственной маленькой Троей, которую Ахиллес успешно оборонял ото всех. В первую очередь — от Эвдора, тщетно пытающегося вразумить своего командира. Голубоглазый мирмидонец с завидным упорством приходил, приносил еду и воду, а также вести из лагеря, в надежде, что сможет уговорить Пелеида выйти из своего добровольного заточения. Но Ахиллес был непреклонен. Он лишь снисходительно прикрывал глаза, позволяя Эвдору посокрушаться насчет его неподобающего состояния, а затем лениво, но бескомпромиссно отсылал друга прочь. Но однажды, проснувшись от тяжелого, беспокойного сна, в котором, будто рыбы в мутной воде, мелькали смазанные образы, Ахиллес осознал: больше так продолжаться не может. Его уже тошнило от душного воздуха шатра и его стен. Его тошнило от вина — его вида, вкуса и запаха. Его тошнило от самого себя — потного, небритого — он провел рукой по лицу и скривился. Жалкого. «И это и есть великий Ахиллес?» — Чужой голос в голове прозвучал так отчетливо, будто его обладатель стоял за спиной, склонясь к самому уху светловолосого воина. Однако ни презрения, ни насмешки не было в этих словах. Лишь печальный укор. Подобным тоном его в детстве за шалости отчитывала мать. А теперь и Гектор — точнее, внутренний голос, который внезапно принял облик старшего сына Приама. Ахиллес невесело усмехнулся и запустил руку в спутавшиеся волосы. Кажется, он начал привыкать к постоянному присутствию одного троянца в своих мыслях. …И не только в мыслях. Были еще сны, которые Ахиллес предпочел бы никогда не видеть. Стоило ему подумать об этом, как кровь прилила к лицу, а сердце гулко застучало где-то в горле. Ахиллес со свистом втянул сквозь сжатые губы воздух и поднялся. Со всем этим пора было заканчивать. Больше он не позволит себе слабости. Это смерть Патрокла так повлияла на него, и больше ничего. …Но проведать Гектора все же стоило бы. Хотя, если судить по тому, что Одиссей к Ахиллесу за все это время ни разу не заходил, ничего из ряда вон с пленником не произошло. И все же Пелеид хотел убедиться в этом лично.

***

Первым делом, Ахиллес сходил к морю и с удовольствием смыл с себя все следы предыдущих нескольких дней безделья и пьянства. После, переодевшись в чистую тунику и перехватив еще влажные волосы кожаным шнурком, он отправился к пленнику. Путь Пелеида лежал через весь лагерь, поэтому Ахиллес шел не спеша, слегка загребая сандалиями песок. Похожий на золотую пыль, тот щекотал пальцы ног и мирмидонец наслаждался этим ощущением: благодаря ему он чувствовал себя живым. Кажется, за время своего безвылазного сидения в шатре он пропустил что-то важное. Возможно, даже перемирие или окончание войны. Иначе почему греки вели себя так, будто приплыли не на самое великое побоище в истории, а на увеселительную прогулку?.. Воины, несмотря на то, что солнце даже не вошло в зенит, уже вовсю пили, тискали рабынь и праздно шатались по лагерю. Никто не готовился к бою, не чистил оружия, не запрягал колесницы. Многие даже разгуливали без доспехов. Это было крайне странно, ведь Ахиллес слишком хорошо знал Агамемнона, а потому был уверен, что тот ни за что не упустил бы возможности атаковать обезглавленное троянское войско. Значит, если армия бездействует, на то есть крайне веская причина, о которой он ничего не слышал… …Или…слышал, но не придал значения или не запомнил, будучи целиком погруженным в собственные переживания. А ведь Эвдор, кажется, упоминал какой-то совет, на котором присутствовали все греческие цари… Как Ахиллес не старался, он так и не смог вспомнить ничего из того, о чем говорил ему товарищ, но решил, что расспросит обо всем Одиссея. К его удивлению, шатер царя Итаки пустовал. Несколько секунд Пелеид простоял на пороге, размышляя, куда мог подеваться хитроумный сын Лаэрта. Оставленные на походном столе какие-то карты и записи говорили о том, что тот где-то поблизости — Одиссей никогда не оставлял бумаги без присмотра, тем более, надолго. Пришедшая на ум догадка заставила Героя усмехнуться. Похоже, в шатре раненого «колесничего» его ждет кое-что интересное.