Тринадцатый час

Говорят, Тринадцатый час случается лишь раз в жизни.

В нем можно укрыться от взгляда смерти, вернуть любимого, заново обрести себя.

Если хватит сил перейти рубеж.

Если хватит смелости не повернуть назад.

Хроники Клана Третьих Северных полей. 26 Августа, 7726 гг. от начала Летосчета. Архивариус: Юлий Непомнящий. В течение указанного года устойчивость Границы сохранялась. Нарушений зафиксировано не было. Призрачный след на Пятом рубеже рассеялся без последствий. Уровень Силы в Восточном Круге в пределах нормы. Отражения стабильны. Зеркальные искажения в западной галерее локализованы. Сведения о попытках вторичного пересечения Границы не подтверждены. Особое наблюдение: Глава Клана, Ангелина Первая, на исходе августа возобновила работу с архивными формулами. Отражение Главы Клана в артефактных поверхностях практически не фиксируется. В большинстве носителей — отсутствует, в редких случаях — сбои и фрагменты формы. Ранее подобное не регистрировалось. Конец записи.

***

Я бежала. По-настоящему, не образно. Поля вздувались под ногами, лед трещал, как стекло, а сверху что-то падало — сначала казалось, что хлопья, но то были куски света. Снег обжигал кожу, как соль. Где-то сзади гремело — небо пыталось удержать границу, но она уже расходилась, как криво заштопанная рана. Вика говорила: это откат. Когда трещит между мирами, воздух становится вязким, тяжелым, как расплавленное зеркало. Я не верила. Я звала. Он сказал: позови — и я вернусь. До гроба и после гроба. Обещал. В спину врезается Влад. Замираем на миг, чтобы перевести дух. Он что-то показывает на пальцах, шевелит губами. Не понимаю, качаю головой. Влад лихорадочно шарит по карманам. Паника медленно проступает на лице, как кровавое пятно на ткани. — Потерял? Кивает. По его щеке катится слеза. Медленная, тяжелая. Я знаю, что он хотел сказать мне что-то в последний раз. Улыбаюсь ободряюще. Обнимаю его, ощущаю, как он дрожит. — Ничего. Я все чувствую. Я понимаю. Понимаю. Мы с Владом у Границы Тринадцатого часа. По легенде, у каждого из клана Третьих Северных полей есть дополнительный час — тринадцатый или двадцать пятый, в который он будет скрыт от небесной навигации и самой смерти. Час, в который мы сильнее смерти. Ради любви. Туда уходят, оттуда не возвращаются. Но у каждого правила есть исключения, которые, впрочем, его только подтверждают. Влад — один из примеров. Я хотела бы рассказать вам все с самого начала. Но правильнее будет — с середины. Мы с вами вернемся на двадцать пять лет назад, в Новый год, где еще были свечи, музыка и танцы. Пахло елью и мандаринами. А не солью. И не пеплом.

***

Позвольте представиться: меня зовут Ангелина. Я — глава северного клана Третьих Северных полей. Это было волшебное время, когда Великий Матриархат вновь воцарился на нашей земле. С уходом моей прабабки Маргариты и смертью остальных членов семьи от Клана остались лишь двое — я и моя старшая сестра Виктория. Наследницы выжженных земель. Территории были истощены постоянными войнами, фабрики разорены, а дом — наше родовое гнездо — медленно осыпался, словно не выдерживал потерь. Мы с Викой потратили много времени и сил на восстановление дома, развитие фабрик и возвращение власти в наши руки. Мы преуспели, и теперь дом наполнен голосами, фабрики вновь приносят прибыль, а наш авторитет на территории Третьих полей незыблем. Наши имена произносят с уважением. Или с опаской — что, впрочем, одно и то же. Будучи круглой сиротой, я мечтала о большой и шумной семье, совместных ужинах и красивых праздниках, где каждый — часть чего-то большого и значимого, а не просто случайный спутник. Мне хотелось традиций — пусть странных, пусть выдуманных. Хотелось, чтобы кто-то перебивал тосты, кто-то пел не в ноту, кто-то слишком остро шутил, и чтобы все это было нашим. Наш Клан — семья не по крови, но по воле судьбы. Мы связаны чем-то большим, чем родственные узы. Каждый пришел в свое время и занял положенное ему место. Я никогда не страдала иллюзиями, поэтому не могу вам сказать, что моя детская мечта исполнилась. Я исполнила ее своими собственными руками. Сегодня Новый год, и Клан традиционно соберется за столом в Центральном зале, чтобы растворить в шампанском пепел своих самых заветных желаний под тринадцать ударов больших часов на стене.

***

Центральный зал сияет. Под потолком мягко мерцает хрустальная люстра, как перевернутый ледяной водопад. Канделябры отбрасывают золотистые отблески на стены, их пламя дрожит от шагов и голосов. Оттенки зеленого, бронзы и янтаря сплетаются в узорах обоев, как на старинной ткани. От окон тянет морозной темнотой, а внутри тепло и светло, как в сердце старого дома: пусть и пережившего многое, но все еще помнящего, как встречать праздник. Высокая ель — почти до потолка — украшена лентами, стеклянными шарами и амулетами, каждый из которых имеет свою историю. Ветви пахнут хвоей и смолой, блеск свечей отражается в полированном паркете, стеклянных вспышках бокалов и потемневшем серебре приборов. На длинном столе переливаются блюда: запеченные корнеплоды, караси в тесте, жареная утка с яблоками, пироги с брусникой, ягоды в сахаре, густой, как кровь, вишневый морс и ряды бутылок с лучшим шампанским из фамильного погреба. В камине потрескивают поленья. Северный ветер — тот, что всегда знает дорогу к дому, — поет за окнами женскими голосами: то протяжно, то шепотом. Кто-то говорит, что это мертвые. Кто-то — что это те, кто ушел в никуда и не вернулся. По залу, смеясь, бегает мальчишка — черноволосый, с серьезными глазами и пухлыми щеками. Ему на вид около трех, и он кажется слишком важным для своего возраста: то выныривает из-за стула, то ныряет под скатерть, то пытается утащить медовый пряник прямо из-под руки у Саши. — Лева, не мешай! — бурчит тот, не отрываясь от книги. Мальчик хихикает и снова ныряет под стол, оставляя за собой шлейф меда и еловой пыли — как от сбежавшего духа. В этот вечер Дом полон. И все кажется целым. Ангелина стоит у окна, держа бокал за ножку, и вдыхает легкий сливочно-хлебный аромат шампанского. Смотрит, как Лева бегает по залу неумелой, но целеустремленной поступью. Иногда спотыкается, но не падает. Иногда останавливается — словно прислушивается. Влад подходит почти неслышно. В зале шумно — Ольга с Артемом, спрятавшись в любимом углу, о чем-то спорят, Соня наигрывает на рояле рождественские мелодии, Виктория отчитывает прислугу за подгоревшую рыбу и выравнивает приборы по линеечке. Вензель к вензелю. Ангелина бросает на него короткий вопросительный взгляд. Он понимает без слов. Кивает, чуть напряженно улыбается и смотрит на сына — так, как смотрят не на ребенка, а на знак. Или на тревогу. Они выходят из зала в коридор, ближе к лестнице, куда не падает свет и не проникает шум болтовни. — Спасибо, — Влад берет ее за руку и крепко сжимает, смотря прямо в глаза. Ангелина улыбается, мастерски маскируя зевок. — Ему явно становится лучше. Не забудь перед сном дать еще две ложки лунного зелья. Всю ночь они с Викой провели в Полях, сплетая нити из лунного света — тонкие, почти невидимые, но упругие, как свежая паутина. Работа была кропотливая: каждая ошибка могла исказить настой, превратить зелье из исцеляющего в губительное. К утру пальцы ныли, в волосах запуталась изморозь, но зелье получилось — крепкое, чистое, с легким светом в глубине. Влад с Леной и ребенком появился на их пороге три месяца назад. Мальчик болел и за последние пару лет провел у врачей больше времени, чем дома. Лева был бледен до прозрачности — кожа тонкая, как пергамент, под ней просвечивали вены. Пальцы подрагивали даже в покое, а по ночам его бросало в жар, и дыхание становилось хриплым, словно легкие не слушались тела. Иногда он внезапно замирал — ни звука, ни движения. Душа, казалось, на миг покидала тело. Тогда мать плакала, а Влад сидел рядом, сжимая его ладонь, надеясь вытащить на поверхность одним своим присутствием. Магия в таких случаях срабатывала с трудом. Лева был тихим ребенком. Он редко смотрел в глаза, вздрагивал от резких звуков и прятался в укромные углы, когда в доме становилось слишком шумно. Повторял слова шепотом, примерял их на язык. Иногда крутился на месте или водил пальцем по одной и той же линии на полу, словно что-то чертил. Не выносил прикосновений даже от матери, но мог часами сидеть у зеркала, рассматривая отражение, разговаривая с кем-то, кого видел только он. В Клане говорили: он настроен на другую частоту. Ангелина знала — дело не в расстройстве. Просто часть его осталась за Границей. Они долго хотели ребенка и долго пытались. Годы. Ничего не выходило. Врачи разводили руками: оба здоровы, молоды, все в порядке. “Пытайтесь дальше”, — говорили, не вникая. Время шло, а внутри нарастала тишина. Лена плакала по ночам. Влад молчал, сжимал зубы и искал другие пути. Отчаявшись, он решился на ритуал. Он провел его в одиночку, в предграничной зоне, где уже не поют птицы и трава растет в сторону воды. Это место все знали, но старались обходить. Там слабели обереги, и время текло не так, как должно. Влад пришел туда с вещами, которые значили для него все: с кровью, с щепкой от их общего ложа, с именем, которое они придумали для еще неродившегося сына. Просить напрямую не стал. Он предложил — любовь за рождение, голос за дыхание, имя за плоть. Пусть придет. Любой ценой. Зажег свечи, но ветер их не гасил — в этом месте не дуло вообще. Ни звука, ни колебания. Только дрожь земли под ногами, будто дышит кто-то большой. Вода в канаве сгустилась и покраснела — приняла жертву. В зеркале, которое он поставил, он увидел себя — стоящего в темном доме, с окровавленными руками и пустыми глазами. Все равно не отступил. Через месяц Лена поняла, что беременна. А через год после рождения стало ясно — с ребенком что-то не так. Два года они метались между госпиталями, профессорами и целителями, собирая диагнозы, которые ничего не объясняли. А потом Влад пришел к порогу Дома с ребенком на руках и без единой просьбы. Только взгляд: помогите, если можете. Просите все, что хотите. Все забирайте, только помогите. Он знал, к кому идет. Имя это не называли вслух, но оно ходило по окраинам, как заклинание. Его шептали те, кто выжил, когда не должен был. Кому смерть уже наступала на пятки, но она вытянула — голыми руками, без зароков и клятв. Ангелина. Ведьма с Севера. Та, что ведет чужих домой. Он не знал, примут ли. Но шел, потому что больше было некуда. Ведьма нахмурилась, услышав о проведенном перед зачатием ритуале. Позвала сестру и долго шепталась с ней за дверью, а вернувшись, сказала: — Я не лекарь. И не Бог. Но и ребенок ваш — не совсем обычный человек. Ритуалом вы притянули душу из-за Границы — ту, что не должна была прийти. По крайней мере, не сейчас. Он одной ногой здесь, а другой по ту сторону, и он будет туда стремиться. Правильнее было бы его отпустить, но, я так понимаю, это не вариант? — Нет, — Лена шагнула вперед, бесстрашно смотря в глаза ведьме. — Не вариант. Ангелина поджала губы и опустила глаза. — Я не знаю, смогу ли удержать его, и обещать ничего не буду. Но сделаю все, что смогу. Влад побледнел, крепко сжал руку жены и молча кивнул. Сестры взялись за дело, не взяв за работу ни копейки. Поставили лишь два условия: семья остается в Доме, как часть Клана, а Влад становится учеником Сестер. Способности нужно развивать, чтобы Сила не сожрала тебя раньше, чем ты успеешь понять, что это она. Да и лишние руки в Клане не помешают. Влад был согласен на все. Со временем приступы у мальчика стали сходить на нет, он стал живее — взгляд осмысленнее, движения увереннее. Появился смех, сначала редкий и тихий, как хруст сухой травы, потом — звонче. Иногда он даже подходил сам, тянулся к ладони. Но были и дни, когда тень все еще ложилась на него — внезапно, без причины. И тогда Ангелина молча зажигала свечу и вынимала зелье из холодного шкафа. — Вчера он впервые уснул с нами в обнимку. Проспал всю ночь, не задыхался, не пытался отстраниться. А сегодня — бегает и смеется. Спасибо. Тысячу раз. Я навечно в вашей власти. На ее губах улыбка, но во взгляде сталь. И немного печали. — Врать не буду, ты меня знаешь. Это временное. Мы пытаемся его заземлить, но с такой душой… Граница зовет его. Она прячет взгляд в бокале, разглядывая ровные ряды жемчужных пузырьков, поднимающихся со дна. — Я не знаю, сколько еще мы сможем его удерживать. Прости, — рука чуть подрагивает. Сообщать плохие новости — тоже ремесло. Ей оно не дается. Потому и говорит, как есть — без прикрас, без обертки. Влад горько усмехается. — Я не дурак, Ангелин. Каждая минута — уже подарок. Я и этих-то не заслужил. Сам виноват. — Если винишь себя, значит, все-таки дурак, — Ангелина не из тех, кто подбирает слова. Честность — ее главное оружие. — Каждый поступил бы так на твоем месте, обладай он Силой. Ты сделал все, что мог. И продолжаешь делать. Сердце себе не рви, оно тебе еще пригодится. Ее хрупкая, но уверенная рука касается его плеча. — Ты хороший отец. И муж. Остальное — мишура на дохлой елке. Даже не думай об этом, понятно? Мы с вами до конца. По-северному. Семья — это не только кровь. Он смеется — хрипло, с легкой нотой отчаяния. — За тобой пора записывать афоризмы. — Можешь стать моим секретарем, — ведьма фыркает и отпивает шампанское. — Оставим потомкам архивы цитат и шуток. Пусть думают, что их прабабка была артисткой разговорного жанра, а не потомственной ведуньей. Если я, конечно, когда-нибудь обзаведусь собственным отпрыском. Они тихо смеются вместе. Темнота отступает. Возвращается тепло и едва уловимое новогоднее чувство: все будет хорошо. Влад в последний раз сжимает в ладони теплые пальцы Ангелины и уходит в зал к сыну. Она делает еще глоток, катая во рту прохладный напиток. Колкие пузырьки щекочут язык и щеки, оставляя после себя мягкое фруктовое послевкусие. Шампанское здесь было не просто символом Нового года, но традицией, знаком принадлежности к Роду. Каждый в Клане умел мастерски открывать бутылки, срывом пробки мерясь в ловкости и веселье. А в новогоднюю ночь все писали желания на бумажках, сжигали, размешивали пепел в бокале и выпивали. Желания, конечно, сбывались. Разве могло быть иначе — в таком Доме? Она не слышит шагов. Только тепло — за спиной, вокруг талии, на плечах. Макс обнимает ее молча. Его подбородок ложится ей на плечо, дыхание касается шеи. — Всегда держишь шампанское так, будто в нем спрятано заклинание. Пауза. — Осталось только закусить. Ангелина поворачивается, ловя его дыхание в легком поцелуе, чуть прикусывает нижнюю губу, словно говоря — не дерзи, не нарывайся, и отстраняется. Чернота его глаз пересекается с ее пронзительной зеленью. Его взгляд — хитрый, с вызовом, со страстью. Ее — глубокий, мягкий, с мудростью и спокойствием. Над каждым Ангелом есть свой Черт. Или наоборот. Под каждым Ангелом есть свой Черт. — Придумал желание? — она привстает на цыпочки и касается кончика его носа своим — нежно, игриво. — Из года в год — одно и то же, — Макс улыбается. Теплая удавка его рук упрямо охватывает ее талию. Он — единственная слабость ведьмы со стальным стержнем внутри. Поперечный шрам на ладони — след ее выбора. Решение, принятое слишком рано, но слишком навсегда, чтобы потом сомневаться. С тех пор все линии на ее ладони легли заново. Не так, как должно, а так, как она захотела. Она сама начертила свою линию любви — упрямо, точно, без права на возврат. Он — ее единственный риск. То самое "да", к которому она возвращалась снова и снова и ни разу не пожалела. Она улыбается в ответ и тянется к нему. Поцелуй со вкусом шампанского и табака — сливки и поджаренный хлеб. Жженый сахар и древесина. Желание поднимается из глубины, туманит взгляд и растекается по телу сладко-ноющей болью. Губы скользят по щеке вниз, к тонкой шее, к бьющейся жилке, к точеным ключицам — давно изученный маршрут. Она хватает воздух ртом, выгибается и впивается ногтями в плечи — остановись. Не сейчас. Не здесь. За столько лет он изучил ее всю, целиком. Каждый вздох, движение, жест — он читает ее желания еще до того, как они успевают оформиться в мысли. Максим отстраняется с легким разочарованием, запечатывая свое намерение финальным поцелуем. Не убежишь. — Пойдем за стол? — глаза еще горят, но она умеет обуздать свои чувства, как никто другой. — Час до полуночи. Макс берет ее за руку и кивает. Семья и традиции для Ангелины — основа. Он знает: есть черта, которую лучше не переступать. Все уже собрались. Соня и Саша перекидываются фразами, тихо посмеиваясь, Артем что-то втолковывает Оле, а Лева сидит у нее под боком с медовым пряником в руке. Олег, развалившись на стуле, лениво вертит в пальцах бокал, а другой рукой перебирает узел на кожаном шнурке, что болтался у него на запястье. Он всегда что-то крутит: то четки, то нитку, то веревку — его пальцы всегда ищут работу, чтобы язык не сорвался на лишнее. Сейчас же он молча, с насмешкой и теплом наблюдает за Сашей. Виктория — в тени елки и свечей — держит бокал чуть выше плеча, как символ. Влад наклоняется к Лене, что-то ей шепчет, и она кивает, не отрывая взгляда от сына. Юлий — с блокнотом в руке и карандашом за ухом — почти не двигается, но его присутствие ощущается отчетливо, как еще один источник света. Дом жил — нет, не просто дышал: жил. У каждого здесь свое место, своя тарелка, свой голос в общем хоре. Все, что должно было собраться в этом зале, наконец собралось. Ангелина и Максим входят в зал, держась за руки, и на минуту воцаряется тишина. Ведьма окидывает взглядом Клан и тепло улыбается. Семья. Дом. Новый Год. Законсервировать бы этот момент. А потом говорит — тихо, почти как заклинание, понятное только тем, кто за этим столом: — Все закрючковано, имеет свои заделы и забросы. Есть судьба, и если ты ей не противоречишь, она несет тебя в заданном направлении ко всем тем поступкам, на которые ты запрограммирован и рассчитан изначально. И даже помогает и сохраняет тебя. И пока ты это не выполнишь, ничего с тобой не случится. Она поднимает бокал. — За то, что все мы — дошли. За судьбу. За семью. За вас. С Новым Годом. Бокалы взмывают в воздух, как заклятие, и в зале вдруг становится светлее. Само время подняло за них тост. Зал вновь наполняется праздничным шумом — смехом, стуком приборов, звоном бокалов. — …а я говорю, можно загадать сразу три! — Саша размахивает руками с таким энтузиазмом, что, кажется, сейчас взлетит. — Я так загадывал на прошлый Новый год, и на позапрошлый, и на позапоза… — Осторожно! — Соня взвизгивает, чудом перехватывая свечу на краю стола. — А можно не махать руками как вертолет? Спасибо-пожалуйста. Воск медленно стекает по свече, капая ей на пальцы. Для Слуги Пламени — дело привычное. По дому Соня ходит только со свечой: рукава ее всегда в каплях воска, и она старается держаться ближе к очагам. На подоконниках и каминных полках валяются спички и зажигалки, и все в Доме знают: их лучше не трогать. Камин в комнате Сони не гаснет никогда. — Давай я научу тебя открывать шампанское, — Олег протягивает Лене закрытую бутылку. — Если ты в Клане, ты просто обязана научиться открывать шампанское или хотя бы вино. — Олег, это ты зря… — Влад сомневающимся взглядом смотрит на попытки жены. — Это традиция! Смотри, берешься одной рукой за дно, другой — обхватываешь горлышко, и крутишь — только не пробку, а бутылку, — юный наставник излучает энтузиазм. Лена неуверенно берется за бутылку, слегка прокручивая. Олег склоняется ближе, наставительно загибая пальцы: — Главное — не дергай, а медленно поворачивай… вот так, держи дно… Пробка выстреливает с оглушительным хлопком — так, что кто-то в зале вскрикивает — и угождает Олегу прямо в лоб. В тот же миг из горлышка фонтаном хлещет игристое, обдавая его с головы до пят. Рубашка промокает моментально, капли повисают на ресницах. — …блять. Ну почти... — Олег вытирает лицо. — Надо было... упомянуть, что пробку — держим, держим… На лбу медленно багровеет будущий огромный синяк. Лена застывает с бутылкой в руках, ужас и хихиканье борются у нее на лице. Влад медленно закрывает лицо ладонью. — Господи, я просто… повернула! Чуть-чуть! Оно все само! — стонет Лена, пытаясь сдержать смех. — Праздник не удался, если Олег во что-нибудь не вляпался, — красные губы Оли расплываются в саркастичной улыбке. — В том году он уронил на себя брусничный пирог, а два года назад врезался в Пахома с целым подносом селедки под шубой, — хохочет Саша, заправляя за ухо непослушную седую прядку. — А еще был тот случай с елкой, но тут я не уверен, кто на кого упал. Ангелина с улыбкой наблюдает за шумной молодежью, раскручивая вино в бокале. Жидкость тянется по стенкам тонкой золотистой спиралью — как время, которое можно крутить, но нельзя остановить. Научиться ценить моменты с близкими без условностей и оценок — великий труд, за которым придет не менее великая награда. Не правота. Не спокойствие. А принятие. Когда никто не исправляет другого, не учит, не доказывает. Просто сидят рядом — глупые, шумные, в брызгах шампанского и с пирогом на коленях. И это — совершенство. В его самой неопрятной, но самой честной форме. В конце концов, единственные люди, которые никуда от тебя не денутся — это семья. — Я горжусь тобой, — тихий шепот Виктории врывается в ее мысли. — Викочка, ты меня удивляешь, — Ангелина хмыкает и прячет нос в бокале. Взгляд сестры с годами не утратил строгости. — Без основания даже храм — просто груда камня. Папа знал, что делает. И хватит уже меня так называть, — Вика морщит нос и возвращается на свое место. Все, как обычно — ворвется, скажет, уйдет, а ты думай. Громкий, настойчивый стук в дверь на несколько секунд нарушает праздничный настрой. — Я открою, открою! — Оля подскакивает и выскальзывает в коридор, сжимая бокал. — Это ко мне! Лина! За дверью, в темноте метели, стоит заснеженная фигурка, как вырезанная из инея. — Ты пришла! — Оля обрадованно втягивает её в прихожую и тут же принимается отряхивать с пальто снег — торопливо, с той тревогой, с какой удерживают нечто хрупкое, способное исчезнуть от одного теплого дыхания. — Я всего на пять минут. Меня там ждут… меня всегда кто-нибудь ждет, — Лина стягивает с головы платок, взмахивает рыжими локонами. Снег в них застревает, как пепел. — Останься, пожалуйста, — Оля обнимает ее. — Мы будем загадывать желания. Ты обязательно должна что-то загадать. В этом Доме все сбывается. — У меня только пять минут. Пожалуйста. Не уговаривай. Только пять. Она смотрит невинно, чуть склоняя голову, словно просит простить за то, что уходит. Губы потрескались от ветра и от чужих поцелуев. — Я тебя не отпущу, — от нее пахнет тяжелыми, не по возрасту духами. — Я тебя заберу и спрячу в своей комнате. Под кроватью. Ты будешь играть только для меня. Ты будешь только моей актрисой. Я так устала... Устала от того, что ты принадлежишь всем, кроме меня. Оля любит ее глаза. Такие странные — то голубые, то зеленые, то вдруг вспыхивают мятной бирюзой. Внутри них все время идет кастинг на роль, которую никто не получит. Даже она сама. — Не держи меня, — шепчет Лина. — Я сама не знаю, в какую сцену сейчас войду. Может, умру. А может, станцую. Губы Лины — тепло на холоде, как глоток вина в мороз. Поцелуй начинается мягко, но быстро становится глубже, словно ей нужно доказать что-то и себе, и Оле. Красная помада тает между ними, размазывается по лицу — след, как поцелуй на зеркале. Оля тянет ее ближе, вжимается, пальцы стискивают ткань пальто. Никаких слов, только дыхание, вкус, давление и дрожь, которая остается, даже когда Лина уже отстраняется. Только их сцена. Без света, зрителей и аплодисментов. — Я принесла тебе подарок. Лина протягивает ей маленький флакон — матовое стекло, тонкая серебряная нить вокруг горлышка, ни названия, ни этикетки. — Я нашла этот запах случайно. Он не повторяется. Один флакон — и все. Мне кажется, он пахнет тобой. Или той, которой ты боишься быть. — Я хочу пахнуть как ты, — Оля хватает ее за плечи и прижимает к себе. — Останься. Пожалуйста. — Я не могу. Ты же знаешь, я не могу. Прости меня, пожалуйста, — Лина мягко отодвигается и заглядывает ей в глаза. Сегодня — зеленые. — Мне нужно бежать. У меня там… режиссер, репетиции, ты же знаешь. Я не принадлежу даже себе. Прости меня. Как же ты можешь уйти, если я люблю тебя? Я так люблю тебя. Только тебя. Лина целует ее — в последний раз — и растворяется в метели, не оставив ни следа, ни тени. Только запах остается в воздухе — терпкий, дымный, с едва уловимой горечью, как опущенный занавес в конце спектакля. Она всегда убегает. Почему она всегда убегает? Что я делаю не так? Оля прислоняется к двери лопатками и медленно сползает вниз. Слезы обжигают щеки, и она стирает их ладонью вместе с тушью и помадой — красно-черное пятно на бледной коже. Какая разница, как выглядит лицо, если на него не смотрят любимые глаза? В коридоре раздаются тихие шаги. Кто-то присаживается рядом, но ей не нужно смотреть, чтобы увидеть. Артем. Он касается ее лица ледяными пальцами, словно склеивает что-то хрупкое. Бережно вытирает салфеткой остатки грустной встречи. Не говорит ни слова. Им не нужно. Они редко говорят, чаще — чувствуют. Вытаскивает из кармана помаду — ту самую, и протягивает на раскрытой ладони. Он — рядом. Всегда. Без условий. Без требований. Просто рядом. Оля всхлипывает в последний раз и тянется к бокалу, оставленному на полочке у двери. Выпивает залпом — нужно запечатать боль. Стирает остатки растекшейся по лицу туши, заново красит губы. Идеальная снаружи. С трещиной внутри. Артем подает ей руку. Она не смотрит, просто берет. Он помогает ей подняться и молча уводит туда, где гремят голоса, звенят бокалы и не ждут, пока ты придешь в себя. Никто не говорит ни слова, пока Артем осторожно усаживает Олю на стул и подливает ей вина. В пальцах все еще зажат маленький стеклянный флакон. Она открывает его и подносит к носу крышечку, вдыхая глубоко, как перед погружением под воду. Пахнет всем, что болит. Всем, что любит. Всем, чем она могла бы быть, если бы не сломалась. Аромат — как теплое одеяло на голое тело. Хочется завернуться. Остаться. Не выходить. Она закрывает флакон. Я не буду им пользоваться. Только иногда — на подушку, когда в постели свежее белье. Чтобы помнить. Чтобы знать: была. Приходила. И ушла. Где-то рядом кто-то смеется, кто-то чокается бокалами, кто-то спорит о глупостях, перебивая друг друга. Праздник не остановился. Мир не ждал. Оля делает глоток вина, прячет флакон в ладонях, как талисман. Вдыхает, выпрямляется, улыбается. И все снова становится как было. Почти. Ангелина стучит вилкой о хрустальный бокал — звонко, четко, призывно. Все замолкают. Часы показывают 23:55. — У всех есть карандаши? Записки? Желания? Нужно придумать свою мечту на следующий Новый Год и записать ее. Быстро сжечь над бокалом с шампанским и выпить с этим пеплом. Но сделать это нужно до тех пор, пока бьют часы. Иначе ваше желание не сбудется. Тихая суета накрывает Центральный зал. Саша крадет у Юлия блокнот, Макс деловито сворачивает заранее заготовленную записку, Оля пишет прямо на салфетке, прикусывая губу, а Лена грызет кончик карандаша, не зная, с чего начать. Хочу, чтобы все удержалось. Не разрушилось. Руки дрожат. Записка мнется — слишком тонкая бумага, слишком хрупкое желание. Хочу, чтобы она любила меня всю жизнь. До гроба и после гроба. Огонь подбирается медленно, словно дразнит. Сердце бухает в груди, как в барабан. Хочу, чтобы она справилась с этим грузом. Слова плывут перед глазами, чернила размываются — не выдерживают. Хочу, чтобы забрали не его. Ладонь обжигает от мысли больше, чем от огня. Хочу, чтобы мы были как все. Нормальными. Обычными. Пепел рассыпается по столу, как сахарная пудра, но сладости в нем нет. Хочу, чтобы она была счастлива и любима. Записка вспыхивает мгновенно — не терпит медлительности. Хочу, чтобы она осталась. На миг кажется, что пламя отпрянуло. Но потом все равно забрало. Хочу перестать мерзнуть. От свечи исходит тепло, но холод — внутри, в ребрах. Там, где никто не видит. Хочу, чтобы никто не заметил, как мне страшно. Пальцы скользят, сминают край, отрывая угол. Лицо напряжено до боли в челюсти. Хочу наконец стать кем-то. Пламя трепещет, взвешивает: достоин или нет. 1226. Символ. Шифр. Приговор. Листок тлеет, так и не загоревшись. Одиннадцать записок разрозненно вспыхивают под удары часов. Пепел медленно тонет в шампанском, закрепляя желания. Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать. С Новым Годом.

***

Хроники Клана Третьих Северных полей. 31 Декабря, 7701 гг. от начала Летосчета. Архивариус: Юлий Непомнящий. Центральное событие: празднование Нового года в Главном Зале. Присутствовали все действующие члены Клана. Нарушений ритуального порядка не зафиксировано. Желания внесены, сожжены и запечатаны в соответствии с традицией. Отклонений в ритуале нет. Граница — стабильна. Глава Клана присутствовала. Обстановка — контролируемая. Итоговая фиксация: Дом цел. Структура удержана. Конец записи.