Тринадцатый час

Не устала биться

Не жалеет крылья свои хрупкие

Маленькая птица

В темной клетке на подоконнике

Разве мы не знали

Что ее, конечно же, никто не спас

Те, кем мы не стали

Пусть теперь расхлебывают за нас

Marytale — Юность

"Нету дыма без огня, — говорили люди.

— От нее не жди добра, да то ли еще будет

Заплела ей в косы медь

Бог весть, что за сила

Неспроста ее всю ночь невесть где носило"

Marytale — Ведьма

Дар нам оставила мать — в наследство, подарок или наказание. Летиция — так ее звали. Она была нездешняя, из Первых Северных Полей. Когда-то это была замкнутая, высокомерная элита. Аристократия Северных башен: маги, мыслители и теоретики, не привыкшие ни к физическому труду, ни к лишениям. Война прошлась по ним стремительно: структура рухнула почти без сопротивления, поля выгорели, башни рассыпались в пыль. Большинство погибло или исчезло. Выжили Третьи — фабриканты, потомки ремесленников, привыкшие к холоду, скудной еде и выживанию без иллюзий. Они не строили башен, только стены, и в этих стенах уцелели. Наш папа, наш Клан — из Третьих. А мама — одна из немногих, кто остался от Первых. Я почти не помню ее. Мне было три года, когда ее не стало. Матерью вместо неё стала Вика. И с тех пор каждый вечер — как сказку перед сном — рассказывала мне о ней. О ее руках — нежных, теплых, ласковых. О том, как она улыбалась — мягко, но с тем самым стержнем, что не гнется. О том, как ее боялся сам огонь, а воды Северного моря расступались под ее шагами. Она обладала Даром и передала его нам — по крови. А я до сих пор помню день, когда мне впервые показалось, что она рядом. Лето, свет ложится полоской на полу, книжный пыльный воздух щекочет в носу. Я сижу на полу в библиотеке, держу в руках найденный на полке дневник — мамины следы, мамины секреты. Я только-только научилась читать. Не всё понимала, но очень старалась. Почти все в дневнике было на латыни. У папы была книжка на латыни, он иногда читал мне из нее. Буквы знакомые. Значения — не очень. Странички были исписаны непонятными каракулями — схемами, стрелочками, кружочками. И заклинаниями. Я хватаю дневник и бегу к Вике. Влетаю в комнату, размахивая тетрадкой, как флагом: — Викочка, смотри, что я нашла! Это мамино! Тут какие-то волшебные штуки! Заклинания! Давай колдовать! Мы же тоже волшебницы, да? Ты же говорила! Вика всегда строгая. Даже когда валяется на кровати. Ей всего четырнадцать, а взгляд взрослый. Я ее люблю. Очень. Но когда она читает или делает вид, что занята — я начинаю крутить обруч на руке, бросаю карандаши в хрустальную вазу, строю крепости из подушек. И каждый раз надеюсь: сейчас скажет — ну хватит уже, давай играть. — Не зови меня так, — она недовольно морщится. — И не “волшебницы”, а ведающие. Обладающие Даром. Дай посмотреть, — протягивает руку так, как будто я ей что-то должна. Я отдаю ей потрепанную тетрадку и нетерпеливо пританцовываю рядом. Очень уж хочется что-то волшебное сделать. Я как-то подсматривала за Викой в Зеркальном зале, когда она пыталась волшебничать. Она думает, что я не видела, но я видела! Подглядывала из шкафа. Она пыталась войти в одно зеркало, а выйти из другого. Ничего не получилось и она со злости разбила одно из них. Папа так и не узнал, кто это сделал, думал на слуг, сильно ругался. Я ее не выдала. Мы же сестры. Мы одно целое, одна кровь. Она всегда это повторяет, потому что так говорила мама. Ее суровые глаза скользят по аккуратно выведенным маминой рукой строчкам, пальцы перелистывают страницы бережно, стараясь не помять. В одну секунду она меняется в лице и резко захлопывает тетрадь. — Иди в свою комнату. — А как же волшебство?.. — я смотрю на нее, почти не дыша. — Это не сказки, ясно? Тебе ещё рано в это лезть. — Но там же заклинания! Я видела! Я хотела… — Ангелина, — она встает. Говорит тихо, но голос как лед. — Я сказала: иди. Сейчас же. — Но я просто… — Еще раз увижу тебя в библиотеке — скажу отцу. Серьезно. Я знаю, что спорить с ней бесполезно. Глаза наполняются слезами. Обидно. Я ее люблю до щекотки в пальцах. Но иногда она как мороз по стеклу: злая, ломкая, и только тронь — треснет. Смотрю на нее в последний раз и с плачем убегаю к себе. Даже папе не пожалуешься, он только скажет — Вика старшая, Вику надо слушаться. Хоть и говорит, что Вика была мамина дочка, а я папина, но всегда на ее стороне… Если по правде — меня тут никто не любит. И играть со мной никто не хочет. Сижу в шкафу, шмыгаю носом, глотаю слезы. Почему она такая? Зачем все время злая? Вот бы мама была тут. Мама бы ей не разрешила на меня кричать. Сказала бы: нельзя. Мама бы меня обняла. И поцеловала. И все объяснила. Наверное. …Я не помню ее. Вообще. Только запах — она пахла как наши черные лилии в оранжерее. Или я это сама придумала?.. Становится еще грустнее. Так грустно, что даже играть не хочется. И мечтать тоже. Дверца шкафа скрипит и медленно открывается. Вика. — Уйди, — вытираю нос рукавом. — Ты злюка. Я тебя не люблю. Она вздыхает и присаживается рядом на корточки. — Прости, снежинка. Я не должна была на тебя ругаться. Смотрю на нее, прикусив губу. Никогда не слышала, чтобы Вика извинялась. Или называла меня снежинкой — это папино слово. — Я переживаю за тебя. Это не игрушки. Дар — штука опасная. Просто так не волшебничают, ясно? Колдовству нужно учиться. Долго и старательно. — Ты меня научишь? — с надеждой. Она улыбается, пальцем стирает мокрые дорожки с моих щек. — Всему свое время, снежинка. Всему свое время. — Пообещай, — настаиваю я. — Когда я стану большой, как ты! Научишь? — Когда вырастешь — научу. Обещаю. Но только если перестанешь “Викочкой” звать. И лезть куда не просят. — Обещаю! Вика протягивает мизинчик. — Мир? Я хватаюсь за него. — Мирись-мирись и больше не дерись! — А если будешь драться, я буду кусаться, — она смеется и щекочет меня под ребрами. — Перестань! — я хохочу, извиваюсь и вываливаюсь из шкафа прямо на пол. — Хочешь мороженое? — А можно? Шоколадное? — мои глаза загораются. — Шоколадное. Немножко можно. Пойдем, — она протягивает мне руку и помогает подняться. Я цепляюсь за ее ладонь. Теплая. Надежная. Мы идем по коридору, шлепая босыми пятками по паркету. Я держу ее за руку и чувствую, как сильно бьется ее пульс. Тогда я еще не знала, что пообещала Вике гораздо больше, чем просто слушаться. А тетрадь исчезла. Совсем. Как будто ее никогда и не было.