Тринадцатый час

Снег ложится белым телом

По её следам ступает и ведёт сестёр

Метель ресницы гонит ветер по свету

Она — зима, Мать Севера

Она — голод и мор, пади на колени

Нрав холод и суров, девы Морены

Чёрная Луна — вестница смерти

Плети Нави княжна косы-сети

Режут губы её поцелуи, онемела в ней печаль

Она никого никогда не полюбит - говорят люди

Она живая сталь

Ей вьюга, верная подруга, на руки легла как хрусталь

Она никогда никого не полюбит — говорят люди

Она живая сталь

Green Apelsin — Мать Севера

Поля раскинулись до самого горизонта — белые, безмолвные, застывшие в ледяной неподвижности. Снег лежит ровно, скрывая под собой трещины земли, забытые тропы и мертвые ростки — все, что не пережило эту зиму, ставшую вечностью. Ветер несется над пустошью с долгим, тягучим завыванием — зимняя песнь скорби о жизни, которой приходится снова и снова начинаться здесь, в белом ничто. На фоне сизо-розового заката стоит одинокая фигура в черном. Ни небо, ни земля, ни время здесь не подчиняются ее воле. Да это и не нужно. В этой точке, в этом нескончаемом феврале, она на равных с миром. Она выходит сюда, когда плечи начинают ныть от тяжести всего, что приходится нести. Когда боль от впившихся в ладони ногтей больше не помогает вернуться в тело. Здесь можно просто быть. Молчать. Дышать. Ее роли — ведьма, Глава, связанная — разваливаются на треснувшие маски. Остается только она настоящая. Просто Ангелина. Ветер дует с моря и пахнет солью. Обжигает легкие, морозит кожу, выдувает из головы весь шум, оставляя только суть — боль, холод и необходимость идти дальше. Такой огромный мир. Такие маленькие мы. Вселенная расширяется, несется сквозь тьму, разбрасывая звезды, как искры. В этой звездной мясорубке мы бессмысленный фарш. Одно мгновение — и нас нет. Останется тело, мокрое, гниющее, забытое в земле. Какая, к черту, разница, кто выживет, а кто нет? Все равно будем лежать рядом, по порядковому номеру, с могильными камнями на башке. Все наши проблемы и страхи — пыль на крышке гроба. По бледной щеке катится одинокая слеза, высыхая на ветру. Я не хочу вершить ничьи судьбы. Не хочу никого спасать. Не хочу быть той, на кого смотрят с надеждой. Она ведет рукой чуть в сторону, представляя, как она превращается в крепкое и живое крыло. Я бы улетела, если б могла. Улетела и не вернулась. Птиц нельзя держать в клетках. Лева — тоже птица, только не та, что взлетает. Он падает. И я должна подхватить, даже если отпустить было бы честнее. Моя реальность жестока. Она не щадит меня с детства — с той самой зимы, когда не стало Летиции. С того дня, в который отца опускали в мерзлую землю, а я смотрела на него — в последний раз — и вытирала лицо пуховой варежкой, на которой оставались крохотные соленые льдинки. Одна ошибка — и гробы в этом доме могут выстроиться в ряд. Я не имею права ошибиться. Никто из нас не имеет права. Но все закончится, так или иначе, в полнолуние. Послезавтра на рассвете. И я должна быть готова к любому исходу. Солнце оседает низко, и его холодный свет стелется по Полям. Он бесцветный и тусклый, отживший свое пламя. Она делает глубокий вдох, представляет, как все мысли в голове превращаются в морозные завихрения на стекле, и отпускает. Ветер выдувает из груди остатки тепла. Она стоит, не шевелясь, пока за спиной не поскрипывает снег, возвращая ее в реальность. Она не оборачивается. В этом поле ее всегда находит только одна — та, что помнит с детства, где прячется боль. — Мерзнешь? — Вика останавливается рядом, не смотрит в глаза. Ангелина не отвечает сразу. Только кивает чуть заметно. Рука сестры касается замерзших пальцев. Ангелина хватается за нее, стараясь не выдать отчаяния, но сжимает слишком сильно. Теплая. Надежная. Как в детстве. Вика пожимает в ответ — я рядом. Ты не одна. — Я устала, — коротко, как выдох. — Не смей. Уставать можно потом. После, — Вика поглаживает ладонь сестренки большим пальцем. — А если после не будет? — горько усмехается Ангелина. — Тогда я дойду за нас обеих. Их руки сплетаются в нервный, дрожащий замок. — Мы одно целое. Одна кровь, — мамина фраза звучит как заклинание. Вика поворачивается к ней — черные глаза смотрят уверенно, острый подбородок немного приподнят, как всегда: с вызовом, без права на сомнение. — Ты — лед. Я — камень. Мы не треснем. Снежинка, мы не треснем, слышишь? Я с тобой. До гроба и после гроба. Ангелина прикусывает губу, тянет ее на себя и порывисто обнимает, утыкаясь лицом в меховой воротник шубы. Пахнет холодом. Свежестью. И Викой — ее парфюмом: густым, терпким, с можжевельником и кедром. Так пахнет та, кто всегда идет рядом. Так пахнет кровь, которую не выбирают. Которая с тобой сквозь снег и смерть. Вика осторожно гладит ее по спине, как маленькую. — Я тебя люблю, — шепчет Ангелина. — И я тебя, снежинка. И я тебя. Сумерки сгущаются над Полями. Небо выцветает до стали, снег сереет, воздух становится плотным и колким, как лед, что еще не тронуло весеннее солнце. Ветер стихает, но холод остается. Вязкий, проникающий под меха и кожу, оседающий внутри как часть самой плоти. Как то, с чем они родились. С чем живут. С чем, возможно, и умрут. Две фигуры стоят на белом пустыре, сливаясь с ландшафтом, почти теряясь в вечном феврале. Черное и черное. Камень и лед. Сестры. Та, что держит. И та, что еще держится.

***

— Ты уверена, что это сработает? Ангелина нервно откидывает со лба мешающую прядку, с усилием захлопывает тяжелый фолиант, взметая в воздух книжную пыль, и берет следующий. — Если не это, то я не знаю, что еще. За два года я столько книг перелопатила, что у меня жопа от стула квадратная, а кофе я скоро начну втирать в десны, чтоб не заснуть мордой в переплете. Макс обходит стол, приближается к ней сзади — злой, уставшей, тревожной — и осторожно касается плеч. Сильные руки разминают затекшие мышцы, нащупывая зажимы. Грубо и точно, по хозяйски. Без слов. Она сначала вздрагивает, потом выдыхает. Не расслабляется — не может. Но и не отстраняется. — Еще пару таких дней и тебя вынесут вперед ногами, — бормочет он над ухом. Ангелина усмехается в страницы, но не отвечает. Только чуть склоняет голову, позволяя ладоням пройти выше, к шее. Он работает с ее телом, как со своей частью мира. Твердо, но бережно. Бережно, но без нежностей. По-другому не может. Ей по-другому и не нужно. — Послушай, — она продолжает сидеть, склонив голову. — Тебе не обязательно лезть в это. Вика справится с призывом. Я могу пойти с Сашей. Руки на плечах замирают. — Нет. Его голос тверд и решителен, как дверь, захлопнутая изнутри. Без колебаний. Без щелей. — Я просто не хочу, чтобы ты пострадал, — она говорит мягко, но он слышит дрожь. Он всегда слышит больше, чем ей хотелось бы. — Я сказал "нет". Она всегда пытается его защитить. С самого первого дня. Макс раздраженно выдыхает и крепче сжимает пальцы, оставляя на нежной коже отметины. Он держится за нее, как за воздух. Сожрал бы за нее огонь, лед и собственную гордость. Но порой рядом с ней тесно. Ее роль давит, даже если она этого не хочет. Давит ее выученная невозможность отпустить контроль. Он понимал. Понимает. Особенно теперь, когда в доме ребенок, и все, что она делает, становится не про них, а про других. Полтора года бессонных ночей и вылазок в Поля за ингредиентами, часы над едко пахнущими котлами, груды свитков и книг, где она искала ответ. Молчаливо. До конца. Без единой жалобы. Без "помоги". Он предлагал — она отмахивалась. Всегда. Ее вечное "сама". Всех спасти. Все удержать. Быть Главой. Он принял это. Как приговор. Как снег, который всё равно пойдёт. Решил: будет рядом. Подставит плечо, поцелует в висок, прижмет к себе ночью, когда на час она снова станет просто его. Только его. Но он тоже не из камня. И он все еще хочет видеть в ней женщину. Не только ведьму. — Ты вообще думала когда-нибудь, что не обязательно все тащить одной? Что я рядом не просто так? Ты заебалась, но все равно лезешь, как будто кроме тебя никого нет. Я, блять, рядом. Я не мебель, — что-то внутри щелкает и прорывается. Она молчит. — Двадцать лет. Ни слова поперек. Рука в руке, плечом к плечу. Но когда, наконец, можно сделать шаг вперед, ты закрываешь мне дверь. Почему? — Макс… — она вздыхает, поворачивается к нему, но он не дает ей продолжить. — Мы уже по горло в этом дерьме. Хватит пытаться прикрыть меня листочком из молитвенника. Я с тобой — и точка. Не в твоей тени, а на линии огня. Где и должен быть. Он говорит тихо, но в каждом слове — сжатая пружина. То, что копилось слишком долго. Он смотрит на нее, как на человека, которого любит так сильно, что даже злится бережно. — Ты не обязана меня вперед пускать. Но и отодвигать не вздумай. Она опускает глаза. Слушает, но не слышит. — Я не знаю, Макс. Я просто не знаю, как по-другому, — ее взгляд бегает по комнате, не останавливаясь на нем. — Я не выбирала быть Главой. Зато выбрала не ныть об этом каждые три дня. — А я выбрал тебя, Ангел. Ради разнообразия ты тоже могла бы попробовать. Пауза. — И не квадратная она нифига. Он не дожидается ответа. Касается ее щеки тыльной стороной пальцев — коротко, мимоходом. И уходит, оставляя после себя тишину. Ангелина остается одна. Несколько секунд не двигается. Потом выдыхает — почти со смехом — и проводит пальцами по лицу, стирая его прикосновение и задерживая его тепло. Он всегда умеет пробиться сквозь любую броню. Даже в самом напряженном моменте умеет оставить щепотку жизни. Он любит ее любой. Всю, целиком. С руками в ожогах от зелий и с характером, как топор. На губах остается легкая, упрямая улыбка. Да хоть треугольная. Главное, что его. Сидит на месте, не шевелясь. Стол завален книгами, свитками, чашками — следы усталых рук, бессонных ночей и решений, от которых болит затылок. На мгновение хочется просто остаться вот так — никуда не идти, ничего не решать. Но нельзя. Все держится на ней. Всегда держалось. Нельзя думать о том, что может пойти не так. Дам слабину я — посыпятся остальные. Всех я вытянуть не смогу. Но чтобы выбрать, кого тащить первым, я должна знать, кого унесет. Юлик знает. Он всегда знает. Она находит Юлия в архивной — дальней части библиотеки, когда-то перестроенной под него. Ни окон, ни ламп, только свеча на столе и ряды стеллажей, забитых папками с хрониками. Пахнет пылью и чем-то влажным, как в пустом аквариуме. Он сидит на полу — босиком, в рубашке, запачканной воском и чернилами. На коленях у него раскрытая книга, но он не смотрит в нее. Пальцами разрывает страницу за страницей, складывая бумагу в тугие треугольники. — Юль, — зовет она тихо. Он не реагирует. Бумага рвется с вкусным треском, шелестит в руках, обретая форму. Юлий кладет готовый треугольник в стопку к остальным. Ангелина подходит ближе и опускается рядом с ним. Берет одну из фигурок, вертит в пальцах, прижимая уголки большим и средним. — Юлик. Я бы не трогала, если б могла, — извиняющимся тоном произносит она. — Но ты видел. Я знаю, что видел. Скажи мне. Взгляд серых глаз — немного нездешних, затуманенных — поднимается на нее. — Знаешь, что общего между зонтом и твоей тенью? Она молчит. — И зонт, и тень могут спасти. Если дождь или жара. Но что, если им не нужен твой зонт? Вдруг они сами хотят под дождь? Или сами — солнце? “Ну началось” — она мысленно закатывает глаза. — Я не про себя спрашиваю, — ведьма щелчком отправляет бумажную фигурку в мусорную корзину. — Мне нужно знать. Вытащим мы его? Спокойно. Без давления. — Как понять, что стало темнее, если вокруг уже темно?.. — шепчет он. — Надо смотреть на дыхание… и слушать глазами. Она напрягается, пальцы сжимаются. Он снова рвет страницу. — Ты же знаешь, как пахнет лед, если он горячий? Он не тает. Он шепчет. Горячий лед не растает, если его не связывать. А закрытую дверь… надо отпустить. Ведьма старательно запоминает каждую туманную фразу. Привыкла. С Юликом нужно слышать не слова — смыслы. — Голос станет кровью, — продолжает он. — Лезвие — пером. А зеркала… зеркала никогда не видели столько крови. Но никто не умывается. — Это про кого? Про Леву? — Нет, — говорит он, и делает вид, что подмигивает книге. — Про песню, которая захлебнулась в горле. Про узел, который развязался на шее. В воздухе будет много украденных узлов. Он закрывает книгу, откладывает ее в сторону и собирает бумажные треугольники в горсть. Ничего непонятно, но очень интересно. Ангелина медленно выпрямляется, несколько секунд смотрит на Юлика. Пауза слишком неловкая, как заноза в горле. Обычно его витиеватые предсказания точны до последнего слова, но такой восхитительный бред она слышит впервые. — Ты вообще... — она качает головой. — Как ты, блять, хроники ведешь? Юлик улыбается в пространство, сжимает в руке бумагу. — Соблюдать порядок — не значит быть порядком, — произносит он почти весело и продолжает сгребать с пола раскиданные фигурки. — Ты невозможный. — А ты — невыносимая, — отвечает он, повторяя что-то, что уже говорил. Или скажет. Легкая усмешка касается губ — эти реплики у них давно стали чем-то вроде ритуала. — Встретимся в Полях. Только, Юль, если ты начнешь говорить стихами — я тебя прибью. — Тогда придется воскресать в прозе, — бормочет он, роняя очередную фигурку на пол. Она выходит, не дожидаясь продолжения. Иначе не выдержит.

***

Последний ужин перед ритуалом проходит в тишине, сопровождающейся лишь стуком столовых приборов о фарфор. Каждый погружен в свои мысли, механически поглощая поданную еду. Ангелина не ест, только гоняет вилкой по тарелке одинокую горошину и периодически отпивает красное сухое. Макс смотрит на нее с тревогой, разрезая свой кусок мяса. Она медленно моргает один раз, глядя на него — их знак — “все хорошо, не переживай”. Соня ест быстро, торопится, тянется за добавкой — ей понадобится много энергии на рассвете. Одним огнем тут не обойтись, нужна физическая пища. Лена с погасшими глазами ковыряется в салатных листьях, выбирая из них оливки и грибы. Связь тянет из нее силы, как февральская стужа, что сначала щиплет пальцы, потом проникает в кости, а после — в разум. Влад жует без аппетита, но с пониманием, что силы ему завтра еще пригодятся, он не может никого подвести. Вика сидит на углу стола, держа в руке бокал с вином, и наблюдает за остальными. Она никогда не ужинает, максимум — игристое и кусочек сыра, если под руку подвернется. Прислуга уже знает, что к пяти утра ей в комнату нужно подать обильный завтрак — три яйца всмятку, ржаной хлеб, копченая рыба, сливочное масло с травами, морошка в сахаре и чашка крепкого черного кофе. В ритуале ей придется управлять потоком силы, поддерживать тех, кому ее не хватит, а для этого нужно крепко стоять на ногах. В комнате тихо, как в церкви перед отпеванием. За окнами ветер меняет направление. Ангелина стучит вилкой по своему бокалу, привлекая внимание Клана. Олег отрывается от тарелки, с края губ свисает веточка петрушки. Саша кладет в рот последний кусочек брусничного пирога и изящно промакивает губы краем салфетки. Вдох. Выдох. Нужно что-то сказать. Нужно настроить, поддержать. Соберись. Она стучит еще раз и слегка откашливается, ждет, пока все отложат приборы и посмотрят на нее. Оля допивает любимый травяной чай и отставляет чашку в сторону. Артем отодвигает от себя полу-сырой стейк, Юлий торопливо доедает тертую свеклу и запивает чайным грибом. Плечи будто обложены льдом. Надо выговорить, не сломав голос. — До рассвета осталось несколько часов. Ошибок быть не должно, — Ангелина изо всех сил старается говорить ровно, без дрожи. — Я верю в каждого из вас. Я не просто обучала вас — я готовила. Не к заговорам на удачу и беготне между зеркалами, а к этому. Завтра в круг встанет не группа учеников, а Клан. У каждого из вас своя роль, своя точка ответственности. Мы сделаем то, что должны — без сомнений, без шагов назад. Она замолкает и тянет руку с бокалом к центру стола. Чашки, стаканы, фужеры и бокалы встречаются в воздухе, наполняя пространство звонкими вспышками. Ангелина выдерживает паузу и смотрит на Вику, склоняя голову в ее сторону. Ну давай, жрица, скажи свое слово. Вика закатывает глаза, допивает вино и встает. — Мужчины отправятся в Поля первыми, — она не утруждает себя вдохновляющими вступлениями. — С Олей. Зеркала привезли с фабрики сегодня утром. Ожидаю, что вы расчистите место для ритуала, выставите зеркала и разожжете костры. Макс ухмыляется, покручивает в руке нож для мяса, смотрит на Сашу. Тот кивает, потягивая портвейн из маленького бокала. — Особые пожелания будут? — он поправляет накрахмаленный воротничок рубашки. — Не сожгите Поле, — фыркает Соня. — Без тебя, родная, все равно ничего не получится, — Саша скалит зубы в белоснежной улыбке. — Ага, это как в тот раз… — Соня моментально зажигается, но утихает, ловя суровый взгляд Виктории. Хранительница Равновесия улыбается ей — благодарно, но холодно. Соня вздрагивает, зябко ведет плечами и притягивает к себе горящую свечку, обхватывая пламя обеими руками. — Женщины с ребенком приедут за полчаса до рассвета. Все должно быть готово к нашему приходу, — Вика смотрит на каждого в отдельности, задерживая взгляд. — Ошибок быть не должно. Ни в установке зеркал, ни в огне, ни в круге. Максим, ты ответственный. Он поднимает бровь, но ничего не говорит, только вскидывает вверх сжатую в кулак руку. — Всем спокойной ночи. Насколько это возможно, — Вика ставит бокал на стол и выходит из столовой, не оборачиваясь. Стулья скрипят, посуда звенит — слишком громко на фоне нарастающей тишины. Клан поднимается один за другим, не спеша. Каждый знает, что спать в эту ночь не получится, но все равно разойдутся по комнатам: кто за ритуальными наборами, кто за мыслями, кто — прощаться в одиночестве с привычным миром. До рассвета осталось всего несколько часов. И каждый из них чувствует, как близко Грань.

***

В комнате темно, только лунный свет растекается по полу блеклым серебром. За окном ветви качаются на фоне белесого неба — медленно, как будто кто-то перебирает пальцами нити сна. Лева сопит в кроватке, тихо и ровно, с едва слышным свистом — дыхание живого, спящего тела. Лена лежит, прижавшись к Владу, лицом к его плечу. Он обнимает ее, не двигаясь, только медленно водит ладонью по ее спине — вверх, вниз, снова вверх. Молчание между ними лежит, как лед на озере: все еще держит, но трещины уже слышны. — Тебе нужно поспать, — шепчет Влад еле слышно. Лена хмурится и мотает головой. — Не могу. Мне надо слышать, что он дышит, — она поворачивается в сторону кроватки и прислушивается. — Я послежу, — уговаривает он. — Пожалуйста, Лен, тебе завтра в круг вставать. Я не представляю, как это на тебе отразится. Поспи хоть немного. — Ты думаешь, я не хочу спать? — она усмехается в темноту. — Хочу. Но не могу. Только закрою глаза и… — горло перехватывает, слова застревают внутри. — Тшшш, — Влад прижимает ее к себе, крепко обнимая. — Мы его спасем. Осталось совсем немного. Она утыкается в его плечо, тяжело дышит, глотая слезы. — Ты мне это уже обещал. Когда мы шли в этот Дом. Когда вступили в этот чертов Клан, а ты стал их учеником. Влад морщится. Он знает, что ей больно, но в этой боли она забывает, что он тоже живой. — Без этого Дома мы бы уже его похоронили. А здесь у нас хоть шанс есть. Ты это знаешь, я это знаю. Давай не будем, — он прижимается губами к ее макушке. Она делает резкий вдох, отстраняется от него, смотрит в глаза. — А что, если ничего не получится? Если он уйдет? Что тогда? Влад смотрит на нее серьезно, хмурит брови. — Лен… — Стоп. Не смей сказать какую-нибудь дичь типа “все будет хорошо”. Мы должны быть готовы к любому исходу, — за пять лет эта женщина превратилась в маленького солдата. — Что, если Левы не станет? Если ритуал не поможет? Влад долго молчит. Смотрит на нее, потом на ребенка — в темноте видно только очертания кроватки, силуэт под одеялом, тень дыхания. — Я не знаю, — наконец честно отвечает он. — Я этого даже в самых страшных снах себе не представлял. Наверное… нам придется жить дальше. Помнить его. И держаться за руки. Чтобы не упасть. — Если он не проснется — я тоже не проснусь, — выдыхает Лена, всхлипывает и крепче прижимается к Владу. Снег идет крупными хлопьями — мягкими, медленными — время замедляется, оттягивая неизбежное. Луна постепенно меркнет, пока не исчезает совсем — затянутая плотной пеленой облаков, как лицо, закрытое саваном. Никто больше не говорит. Все уже сказано. Они лежат, не двигаясь, держась друг за друга — как за край. И ждут рассвета. Не ради солнца. Ради шанса.