Тринадцатый час

— Заноси его! Заноси! Да осторожнее, боже мой, ты же его уронишь! В коридоре слышен какой-то шум и возня. Я подскакиваю со своего места и выбегаю из столовой. Вика стоит у двери — вся в снегу, как сугроб с глазами. С плеч свисают сосульки, как оборванные ленты. Возле нее крутятся Пахом и Еремей — наши слуги, сыновья Пахома и Еремея, а те — сыновья Пахома и Еремея до них… Служат нам еще со времен моей прабабки Маргариты. У ног Вики на носилках, которые мы обычно используем для денег, лежит парень. На вид — лет пятнадцать, со светлыми волосами и татуировкой полумесяца на лбу. Весь в снегу, с побелевшим носом и инеем на ресницах, который в тепле начинает подтаивать и крохотными слезками сползает по лицу. — Это кто? — я осторожно подхожу поближе, разглядывая пришельца. — В полях нашли. Поехали сегодня подальше, на границу со Вторыми, там сундуки с крупняком закопаны. Зарплату на фабрике выдавать на днях. Пока Пахом копал, я в бинокль смотрела — интересно было, что там на Вторых сейчас. И увидела его, — Вика кивает на парня. Мы храним деньги в сундуках, закопанных в Полях. Такая уж у нас традиция. Бинокль остался от нашей двоюродной прабабки Лотты, хранительницы ключей и сундуков, родной сестры Маргариты. Вещь старая, но надежная. Показывает, где закопаны сундуки. — И дальше чего? Кто он? Как его зовут? — Не знаю. Он едва живой был, лежал в снегу и писал на нем пальцем какие-то имена. Августина, Октябрина, Юниус… На вопросы не отвечал, а потом потерял сознание. Не бросать же его там, — Вика скидывает мокрую шубу в руки Еремею, бросает на пол варежки. — Несите его в западное крыло, в третью гостевую спальню. Там с утра топили камин. Укутайте потеплее! Слуги бросаются исполнять приказ. Я смотрю на парня с жалостью и облегчением — зима в этом году особенно суровая. В Полях и не в такие времена замерзали насмерть и проявлялись только по весне. Подснежники. — И что с ним делать? — я смотрю на сестру с недоумением. — Может, он шпион какой? — Ангелина, не доставай меня сейчас. Не знаю я, понятно? — Вика отмахивается от меня, раздраженная, как никогда. — Завари ему чаю. Отогреем, расспросим, там и решим. Я вздыхаю. Ну вот опять. Уже ведь все решила, но, как всегда, молчит. Бреду на кухню, ставлю чайник на очаг. Немного злюсь — это вообще-то работа слуг, а не моя. Но молчу. Вика всегда говорит, что я белоручка, и заставляет делать всякое по дому. Папы не стало год назад. С тех пор Вика — в свои семнадцать — и глава семьи, и управляющая фабриками. Больше у нас никого не осталось. Она всегда была "в себе", но после похорон совсем захлопнулась. На кладбище — ни слезинки. Стояла, как Снежная королева, пока гроб опускали в мерзлую землю. А я… я ревела. И слезы на морозе превращались в ледяные капли. Прямо на коже. Папа был моим всем. Миром. Стеной. Голосом, который всегда говорил: я рядом. Я сглатываю комок. Его звали Хьюго. Мой Хьюго. В тот вечер после похорон Вика сказала, что теперь мы должны быть взрослыми. Сами ухаживать за домом, управлять фабриками, следить за сундуками. — Ты теперь глава Клана? — спросила я тогда, утирая слезы. — Нет, снежинка. Главой станешь ты, когда придет время. Так мы с папой договорились. Да и какой Клан? Ты да я, да мы с тобой. Я шмыгнула носом и уткнулась ей в плечо, а она обняла меня крепко-крепко. Чайник свистит, вырывая меня из воспоминаний. Я заливаю травы крутым кипятком, ставлю на поднос заварник и чашки. Медлю. Потом добавляю вазочку с печеньем — с абрикосовым джемом в серединке. Мое любимое. Поднимаю поднос осторожно, обеими руками — боюсь уронить — и иду в западное крыло. Обычно оно закрыто, но зимой мы по очереди топим камины, чтобы весь дом не вымерз насквозь. Дверь в третью гостевую приоткрыта. Парень лежит на кровати, лицо уже не такое мертвое, понемногу розовеет. Рядом сидит Вика — уставшая, нахмуренная. Я ставлю поднос на тумбочку, разливаю настой и протягиваю чашку сестре. — Спасибо, — она берет ее, не глядя на меня, и продолжает смотреть в стену. Я знаю этот взгляд — она так думает. Стою, переминаюсь, смотрю то на нее, то на парня, и не знаю, куда себя деть. Беру печенье, начинаю грызть. Просто чтобы что-то делать. — Может, разбудим его? — спрашиваю наконец. Три минуты она не шелохнулась, а мне уже невмоготу. Я вообще не могу долго на одном месте. — Не надо. Пусть спит, — она морщится, трет переносицу. Прямо как папа. — Ну и нафиг я тогда этот чай заваривала, — бурчу, дуюсь и плюхаюсь на край кровати, продолжая хрустеть печеньем. — Ангелина, крошки! — Вика толкает меня. Я не успеваю удержаться, падаю на пол, больно стукаюсь о тумбочку. Фарфор звенит прям как моя голова. Печенье рассыпается по паркету — крошки, джем, все вперемешку. — Ай! — я сижу на полу, потираю висок и пытаюсь сморгнуть выступившие слезы. — С ума сошла что ли? — Тут человек почти помер, а ты со своим печеньем на кровать лезешь, — шипит она в ответ. — А ты со своей вечно кислой рожей, — огрызаюсь я, поднимаясь на ноги. — Я вообще-то заботилась. Чай, печенье. — Заботилась бы — не грохалась рядом, как мешок и не мусорила в постели! — Зато теперь из-за тебя намусорено везде! — Потому что ты вечно суешься, куда не просят! — Да я вообще-то помочь хотела! — ух, как же она меня порой бесит! — Хочешь помочь — убери с пола, — закатывает глаза и отворачивается. — Как скажешь, Викочка, — вот тебе. Собираю с паркета крошки, сдуваю с ладони, а липкую половинку с джемом аккуратно кладу у ее ботинка. Пусть знает, кто тут настоящий злодей. С печеньем. Я уже собираюсь развернуться и уйти, как вдруг слышу хриплый вдох. Оборачиваюсь — парень на кровати шевелится, морщится, будто сквозь сон пытается вспомнить, где он. Ресницы дрожат, и на щеке тает последняя крупинка инея. Вика подскакивает и тут же впечатывается ботинком в абрикосовый джем. Замирает. Смотрит вниз. Сквозь зубы — еле слышно: — Господи, Ангелина… Оценивает липкую подошву, пятно на паркете, и меня — исподлобья. Я изображаю невинность. Парень хрипит: — Хо... хо... лод... но, — и Вика, скрипя зубами, всё же отвлекается от преступления против пола и садится на корточки рядом с его лицом. Я тихо подхожу к тумбочке, наливаю чай, протягиваю Вике. Она осторожно подносит чашку к его губам. Он делает глоток, пытается приподняться, но половина проливается мимо — прямо на одеяло. Я поджимаю губы. Ну конечно. Его-то она ругать не будет. — Лежи-лежи-лежи, не вставай, — сестра кладет руку ему на плечо, укладывая обратно. Я наливаю еще. Она медленно, по глотку отпаивает его чаем. После третьей чашки он уже почти похож на живого. И вдруг открывает глаза. — Привет, — говорит Вика. Никогда не слышала от нее такого тона. Тихо. Почти ласково. — Мы нашли тебя в Полях. Ты почти замерз. Как тебя зовут? Парень смотрит на нас испуганно — то на нее, то на меня. И молчит. — Ты меня слышишь? — Вика машет рукой у него перед лицом. — Алло? Как слышно? Прием? Он кивает, не отрывая от нее перепуганного взгляда. — Как тебя зовут? — повторяет Вика и старается улыбнуться. — Ты со Вторых? Местный? Где живешь? — Н… нн… не знаю… — выдавливает он, дрожа. — А это ответ на какой вопрос? — На… нн… на все, — выдыхает и сжимается под одеялом. — Это как — на все? — Вика хмурится. — Холодно… холодно… — как заевшая пластинка, будто не тело замерзло, а душа. Голос хриплый, срывается, дыхание сбивается. Мне становится страшно. Я делаю шаг чуть ближе к двери, туда, где теплее и безопаснее. — Ангелина! — Вика резко оборачивается. — Попроси Еремея принести еще одеяло, водку с перцем и шерстяные носки. Будем отогревать Незнайку. И завари еще чаю. Я киваю и срываюсь с места. Лучше делать что-то, чем стоять и пялиться. Особенно, когда становится по-настоящему жутко. Пока Вика с Еремеем спасают паренька, я убегаю в свой любимый шкаф. Там тихо, спокойно и пахнет смолой. Вроде просто мальчишка… а какой-то странный. Пустой внутри. Непомнящий. И татуировка у него дурацкая. Кто нормальный себе полумесяц на лбу нарисует? Я сижу в шкафу еще минут десять, потом решаю пойти проверить, что там происходит. Хоть и страшно. Очень. Крадусь в западное крыло на цыпочках. Шпионка в собственном доме, — тихонько хихикаю. В комнате все — и парень, и Еремей, и Вика. В руке у парня лист бумаги и карандаш. Он что-то пишет, периодически покусывая кончик карандаша. Я подхожу поближе, хочу посмотреть на записи, но он старательно прикрывает написанное рукой. Стою так еще несколько минут и вдруг он останавливается и протягивает листок мне. Мне? Даже не Викочке? Вот так поворот. Дрожащей рукой, под тяжелым взглядом Вики, я беру у него лист. Почерк кривой, будто писал в темноте. Слова, цифры, символы. 7683 : NEXA ENIA ET NARQ ∞ 7690 : DUONAR VELOX ET NODAR + 7691 : SPECULA +             VELOX ↑↓ 7696 : IGNARA ET PORTAR + 7701 : UMBROS ET CORNA ET LUXAR + 7703 : NEXA CORNA ET LUXAR ∞             DISSOLUTIO CORNA ET LUXAR             UMBROS ↑↓ 7706 : EXHALTIO NARQ ↑ 7726 : EXHALTIO ENIA + UMBROS + MNEMAR ↑ — Что это? — шепчу, но ответа не получаю. Вика протягивает руку. Я неохотно отдаю лист — все еще не понимаю, что там такого важного. Она берет его аккуратно, будто боится помять, и начинает читать. Медленно, построчно, взвешивая каждый знак. — Ты понимаешь? — спрашиваю. Она не отвечает. Только продолжает смотреть на бумагу, и от этого взгляда мне становится не по себе. Будто она уже знает, что это. И просто не хочет говорить. — Вика, — я пихаю ее локтем. — Что это такое? — Я не уверена, — она раздумывает. — Цифры это точно годы. Но что за плюсики и стрелки — непонятно. Да и слова какие-то неизвестные. Корни латинские, но все какое-то кривое… Неграмотный он, что ли. — Может, это названия болезней? — предполагаю я. — Какая-нибудь простуда или чахотка… — С бесконечностью? — она фыркает. — Вечно простуженный? — Ну тогда может... коды? Шифры какие-то. — От чего? — Ну не знаю, может, он из лаборатории сбежал. Или из тюрьмы. Вдруг это пароли. — Очень утешающе, — Вика качает головой, но не отрывает взгляда от последней строки. — А стрелки тогда зачем? Это куда идти? Или кто выжил? — Ангелина, — она смотрит на меня с выражением "не беси". — Не знаю. Попробую разобраться. Но позже. Вика сворачивает лист — аккуратно, ровно, как документ, прячет в карман. А парень берет второй лист и начинает неспешно рисовать. Сначала одно имя наверху. Потом еще два, ниже. Потом связки. Плюсы между парой, стрелки вниз. Два имени рядом. Все четко. Все зачем-то. A: Вечная Алиса + ??? ├─ M: Маргарита + ??? │ └─ B: Бенедикт + Фаина │ └─ H: Хьюго + Летиция │ ├─ Виктория │ └─ Ангелина └─ L: Лотта + ??? └─ A: Ада + Жгутик └─ Девочка без имени Он заканчивает, смотрит на свое творение. Потом, не говоря ни слова, протягивает лист Вике. — Это родословная! — ее голос взлетает неожиданно резко. — Наша! Я поднимаю голову, смотрю на лист, потом на него. Он уверенно кивает. — Ты не помнишь свое имя и где живешь, но знаешь это? — Вика машет перед ним листком. — Откуда? Он пожимает плечами и опускает взгляд. Ни слова, ни попытки объясниться. Просто сидит, сжимая край одеяла, будто и сам не понял, как это вышло. В комнате снова становится тихо, и тишина эта неприятная — слишком живая. Вика встает, пряча второй лист в тот же карман. — Останешься пока у нас. Еремей, накормите его. Если нужна еще бумага, карандаши, что угодно — принесите, — и выходит из комнаты. Я подхожу к парню и сажусь с ним рядышком. — Ты совсем ничего не помнишь? Он качает головой. Лицо у него такое несчастное, что мне почему-то тоже хочется плакать. — А те имена, что ты писал на снегу? Августина, Октябрина, Юниус?.. Это кто? Он задумчиво смотрит куда-то в пол, потом кладет руку себе на грудь. — Мои. — Родственники? — Мои, — он смотрит на меня с таким странным выражением лица, что снова становится не по себе. — Мои. — Ладно-ладно, я поняла. Твои. Сидим молча. Только часы где-то в глубине дома щелкают. — Слушай, но тебя ж как-то называть надо. Мы ж не можем все время говорить "эй ты, который пишет в снегу". Он не отвечает. Просто сидит, уставившись в камин, будто его это вообще не касается. Но я-то вижу — слушает. — Вот смотри: если у тебя Августина, Октябрина, Юниус... Тогда ты, наверное… Юлиус? Логично же. Он еле заметно морщится. Не зло, не в протест — просто как будто это слово царапает слух. — Не нравится? — я склоняю голову. — Ладно-ладно. Тогда… Юлий? На этот раз он просто смотрит на меня. Внимательно. Слишком внимательно. — Юлий, — повторяю я. — Коротко, ясно. И подходит. Он чуть кивает. Неуверенно, но не возражает. — Все, договорились. Ты — Юлий. И, немного подумав, добавляю: — Непомнящий. Он смотрит вопросительно. — Ну… ты ж ничего не помнишь. А звучит как настоящее имя. Почти как из хроник. Ответа я снова не получаю. Но, кажется, он не против. Юлий Непомнящий — так его и стали звать. Сначала шепотом. Потом — вслух.

***

Юлий провел в постели два дня. Почти не ел, не разговаривал, только спал и что-то писал. На третий вышел в коридор. Стоял босиком в дверях, как будто не знал, можно ли. Пока на него не наткнулась Викочка. — Так. Раз уж ты его назвала — и таскайся с ним, — Вика кивает в сторону Юлия. — Покажи, где у нас что. А то стоит, как тень, в стены впивается. Я открываю рот, чтобы возмутиться, но ловлю ее взгляд и только бурчу: — Ладно. Экскурсия по замку с привидением. Юлий наблюдает за нами, слушает слишком внимательно. Жутковато, аж мурашки по спине бегут. — Пойдем, — я беру его за руку и тяну к лестнице. — В столовой уже подали завтрак. Обычно мы пишем меню за три дня, но, думаю, для тебя что-то найдется. Он пожимает плечами и тащится за мной на негнущихся ногах. Стол накрыт по всем правилам — приборы, салфетки, бокалы для воды, вина (гадость какая), кофейник, молочник и остальная ерунда. Я в этом, по правде, ничего не смыслю, это Викины загоны. Как будто мы короли какие-то. Все должно стоять по линеечке, не дай Бог Еремей положит вилку не на ту сторону… Лучше этого не слышать. — Садись, — я отодвигаю стул, приглашая гостя. — Что хочешь? Есть яйца, хлеб, ветчина, овсяная каша с морошкой… Юлик морщится, качает головой. — Не нравится? Ну… не знаю. Есть бублики с маком, травяной чай. Нет? — удивительно. Как можно не любить бублики с маком — горячие, мягкие, только из печи? Странный какой. — Еремей! — я приоткрываю дверь на кухню. — А есть что-то еще на завтрак? — Никак нет, — отвечает он. — Только с вечера осталась пареная брюква с калиной, да кваса пару кружек. — Ой, фу, — ненавижу калину. Кислая и пахнет кошмарно. — Ну давай попробуем. Кашу он не хочет. Еремей кивает и исчезает в глубине кухни, а я возвращаюсь к пришельцу. — Будет тебе завтрак. Такой же странный, как ты сам. Он благодарно улыбается и молчит. Я сажусь напротив, наливаю себе какао, придвигаю тарелку с кашей. Еремей выбегает из кухни с подносом и ставит перед Юликом миску с брюквой и кружку с квасом. Юлик смотрит на брюкву, берет ложку и без лишних слов начинает есть. Спокойно, не спеша, словно делал это всю жизнь. Я таращусь на него поверх тарелки. — Ты серьезно?.. — не выдерживаю я. — Тебе это… нормально? Он кивает. Даже делает глоток кваса, шмыгает носом и продолжает. Вот это поворот. С брюквой, значит, поладил. А бублик, видите ли, не по нутру. Ну-ну. — И откуда ты такой взялся, — бурчу я, отпивая какао. — Там кипел снег и шел каменный дождь, — вдруг отвечает он и я замираю. Становится страшно, так страшно, что я роняю ложку, а по спине течет струйка холодного пота. — К..к…каменный дождь? — заикаясь, переспрашиваю я. — Видела когда-нибудь, как небо трескается? — спрашивает он тихо, не глядя на меня. — Оно падает кусками. Хрустит. Все, что под ним — замирает. Даже воздух. Даже время. Я не понимаю, что он несет. И, что хуже, он говорит это так спокойно, будто описывает погоду. — Ты… ты это во сне видел? Или… — не успеваю договорить. — Я там был, — он делает еще глоток кваса. — Только никто не должен помнить. Снова смотрит на меня. Внимательно. Жутко внимательно. — Но ты — спросила. Я делаю медленный вдох и выдох. Хватаюсь за чашку с какао, чтобы хоть за что-то держаться, делаю глоток. Сладость растекается по языку, вызывая тошноту вместо спокойствия. — Лучше б не спрашивала. Он снова пожимает плечами и продолжает жевать брюкву, прихлебывая квас. А у меня аппетит совсем пропал. Отодвигаю кашу, допиваю какао и жду, пока он доест. — Ты все? Пойдем, покажу все остальное, — я встаю и зову его за собой. Дом наш, конечно, большой и красивый, но совсем разваливается. Деревья из сада разрослись так, что ветки начали пробиваться сквозь стены, между половицами залегли щели толщиной в палец, а по лестнице боязно подниматься — того и гляди, рассыпется прямо под ногами. — Столовую и кухню ты уже видел. Там можно брать еду, но только не трогай морошку в сахаре — Вика прибьет. Вот тут Центральный зал, — я толкаю тяжелую скрипучую дверь. — Тут мы собираемся все вместе. Точнее, собирались, — становится немножко грустно. Люстра тут висит старая — хрустальная, здоровенная, все никак не снимем. Раньше сверкала, а теперь тусклая, запылилась, будто в ней снег скопился. Иногда с нее что-то сыпется — то пыль, то стеклышко. Обои зеленые, еще с тех времен, когда все было чинно и дорого. Сейчас выцвели, кое-где отстали от стены, особенно в углу, где плесень пошла. Канделябры еще держатся, но коптят. Одна свечка оплыла прямо на держатель — теперь ее не достать. Полы скрипят, ковер протерт до дыр, от окон дует, шторы застыли, как картон. А все равно... тепло тут какое-то есть. Стены помнят, зачем стоят. — Тут когда-то даже музыка играла, — говорю. — Сейчас только сквозняки. Юлик оглядывает Центральный зал с печалью. Присаживается на корточки, касается пола рукой, гладит — как что-то живое. — Ты чего? — я смотрю на него с недоумением. Он мотает головой, встает, указывает в сторону двери — пошли, мол. Идем дальше. — Тут Зеркальный зал, — мы входим в большое помещение, на каждой стене которого висят разные зеркала — большие и маленькие, квадратные, круглые, прямоугольные. В резных рамах, в металлических ободках, кое-где прямо на гвоздях, без всякой красоты. Некоторые мутные, с трещинами, одно вообще лопнуло пополам и держится на веревке. — Сама не знаю, зачем его построили, но Вика тут ритуалит и тренируется ходить между зеркалами. Я так еще не умею, — мы стоим посреди зала, окруженные десятками наших отражений. Юлик подходит к большому зеркалу в позолоченной раме, наклоняет голову, изучая свое отражение. Придвигается ближе, почти касаясь стекла носом, тычет в него пальцем. — Ты забыл, как ты выглядишь? — хихикаю я. — Зеркала помнят, — отвечает он, продолжая рассматривать свое лицо. — Помнят личности, надписи и события. Зеркала умеют смотреть и ждать. — Ждать чего? — вздыхаю я. Кажется, надо привыкать к его странным выражениям. — Некоторые зеркала ждут тех, кто ушел. Другие — тех, кто должен уйти. — А есть такие, которые просто висят и не выпендриваются? — пытаюсь разрядить обстановку. Он секунду смотрит на меня. И вдруг говорит очень четко: — Ты отражаешься не во всех. Становится тихо. И нехорошо. Я оглядываюсь, слежу за отражениями. Вроде во всех. Да ну, дурак, фигню какую-то несет. — Как скажешь, — примирительно говорю я. — Идем дальше? Он кивает, протягивая руку. Мы выходим в коридор, продолжая скучное путешествие. Поднимаемся на второй этаж. Юлик даже не смотрит под ноги, просто ступает по моим следам. — Тут комната Вики, тут моя… А тут раньше жила мама, — внутри что-то екает, но я изо всех стараюсь не подавать виду. — Теперь никто. Мимо комнаты папы я прохожу молча. Ее не открывали со дня похорон. Юлик тормозит, но я упорно тяну его дальше. Не надо ему туда. И мне тоже не надо. — Давай я тебе лучше библиотеку покажу, — предлагаю я. — Там классно и всегда есть чем заняться. Мы огибаем восточное крыло, направляясь ко второму спуску вниз, что ведет к другой стороне дома. Проходим мимо дверцы на чердак, возле которой стоит старая колченогая лесенка. — На чердак лезть нельзя. Даже если очень захочется, — предупреждаю я. — Там половицы прогнили, и всякий хлам валяется. И много пауков. Я их боюсь. А ты боишься? — Пауки — это связь, — заявляет он со всей серьезностью. — Они плетут, чтобы все было вместе. Чтобы не распалось. Даже мертвое. Я приостанавливаюсь, оборачиваюсь через плечо: — Ну, спасибо. Теперь я их точно бояться не перестану. Пойдем, нам вниз, — мы спускаемся на первый этаж, осторожно перешагивая через раскрошенные сгнившие ступеньки. В библиотеке светло в любое время года. Весной и летом от солнца, что проникает через узкие окошки, а осенью и зимой от светильников, которые Пахом натирает до блеска каждую субботу. Юлик идет вдоль полок, проводя рукой по корешкам книг, иногда останавливается, вытаскивает какую-то книжку, быстро листает и ставит обратно. — Я так вижу, тебе тут нравится больше, — говорю я, наблюдая за ним. Он кивает, оглядывается и вдруг быстрым шагом устремляется вглубь комнаты. — Эй, подожди, — я почти бегу за ним. — Ты куда? Он добирается до самого дальнего угла библиотеки, где уже нет стеллажей, только стопки книг на полу да один старый письменный стол, заваленный пыльными свитками и чернильницами без крышек. Юлик опускается на корточки, начинает перебирать книги — не читает названия, просто трогает обложки, как будто наощупь что-то ищет. — Юлий, ты чего? Тут нет ничего полезного, — я останавливаюсь рядом, тяжело дыша. — Есть, — отвечает он, не поднимая головы. — Тут был след. Его почти стерли, но он остался. — След чего, божечки ты мой... Вдруг он резко встает, крутит головой, как собака, и бежит обратно к выходу. — Да постой ты! — ничего не понимаю, но неотрывно следую за ним. Не хватало еще, чтобы он чего-то натворил. А мне потом от Вики влетит. У двери стоит старый пустой стеллаж. Юлик накидывается на него и начинает голыми руками отдирать доски друг от друга. Скрип, грохот, опилки. — Ты чего творишь? — пугаюсь я. — Хватит, меня же Вика убьет! Он меня не слышит, только продолжает уничтожать несчастную мебель. Одна доска, вторая, третья. Все трещит, из полок торчат гвозди, цепляя его за рукава, но он даже не замечает. Сгребает в охапку несколько досок и бежит обратно к столу. — Что тут происходит? Я обреченно вздыхаю. Мне конец. Поворачиваюсь к двери с самым страдальческим выражением лица, на которое только способна. Только Вику таким не проймешь. — Не знаю. Он смотрел книжки, а потом начал уничтожать стеллаж, — я съеживаюсь, пытаясь стать как можно меньше. Юлик грохочет досками в углу. — Тебе хоть что-то можно доверить? — Вика упирает руки в бока и смотрит на меня строго. — Ну так взяла бы его за ручку и сама везде водила, — огрызаюсь я. — И слушала бы его бредни про зеркала, каменный дождь и паутину! — Какой-какой дождь? — Вика вскидывает бровь в бесячей гримасе. Так и хочется стукнуть ее чем-нибудь мягким, но увесистым. Например, подушкой с дивана. — Каменный, — ехидничаю я. — И кипящий снег. — Что ты несешь? — морщится она. — А ты поговори с ним! — улыбаюсь я. — Еще и не такого бреда наслушаешься. Юлик вылетает из-за полки, пробегает мимо нас и уносится в коридор, к лестнице. — Ангелина, — голос Вики становится ниже. — Или ты мне все объясняешь, или я за себя не ручаюсь. Я вздыхаю. Какой смысл объяснять, все равно не поверит. — Пойдем, — машу я рукой и устремляюсь к злополучному углу. Вокруг стола стоят доски, как стенки, отгораживая пространство. — Вот. Мы ходили по Дому, я показывала комнаты, потом мы пришли сюда, он увидел стол и начал ломать стеллаж. Видимо, чтоб построить вот это. Вика осматривает странную постройку. Вдали слышатся шаги — Юлик возвращается. В руках блокноты, стопки листов, карандаши — все то, что ему пару дней назад принесли в комнату по Викиному указанию. Он перешагивает через стоящие доски, садится за стол, аккуратно раскладывает бумаги и смотрит на нас с сияющим лицом. — Ну и что ты тут устроил? — строго спрашивает Вика. — Архивную, — ровно отвечает он. — Нужно фиксировать. — Что фиксировать? — она устало вздыхает. — Все, — многозначительно отвечает тот. — Даты, лица, имена. — Дай посмотреть, — Вика тянется к сложенным на столе листам, берет пару бумажек сверху. Хроники Клана Третьих Северных Полей 28 Января, 7676 гг. от начала Летосчета Архивариус: Юлий Непомнящий Событие: прием пищи (вечерний). Время: 18:40 Меню: Каша перловая с бараниной Капуста квашеная с клюквой Хлеб ржаной Компот из яблок с черносливом Итоговая фиксация: пища усвоена, настроение пониженное, соль отсутствует. Событие завершено без инцидентов. Вика моргает. Еще раз перечитывает. Потом медленно опускает лист. — Он... он это серьезно? — спрашивает она шепотом. — Он все серьезно, — вздыхаю я. — Даже каша у него архивная. Юлик в это время уже пишет следующий лист. Почерк аккуратный, прямой, как у отличника. — Это вообще кому? — Вика берет второй лист. — Ради чего? — Ради порядка, — не отрываясь, говорит он. — Чтобы не забывалось. То, что обычно не записывают. Оно важное. — Например? — Вика скрещивает руки. Юлик не поднимает головы: — Например, кто где сидел. Кто промолчал. Кто съел хлеб, у которого нет второй корки. Я давлюсь смешком, прикрываясь рукой. Вика молчит. Потом медленно кладет листы на край стола. — Ладно. Пиши. Стеллаж все равно хотели пустить на растопку. Но каждый лист, который ты пишешь, станет частью нашей памяти. Не трать бумагу зря, — она смотрит на него строго и уверенно, но его ее взгляд совсем не смущает. — Принято, — коротко кивает он и уже чертит что-то в уголке страницы. На полях появляется строчка: "Соль отсутствует второй день подряд. Возможен кризис". — Ангелина, передай Еремею про соль, — она закатывает глаза. — Отправлю строителей с фабрики, пусть ему стены отстроят. Не сидеть же в обломках. Архивариус, тоже мне. Я тихонько посмеиваюсь, глядя на Юлика, который с серьезным лицом строчит про брюкву с калиной. Он замолкает, перечеркивает слово "второй", дописывает "третий", задумчиво поднимает взгляд. — Завтра добавлю рубрику по свету и температуре, — сообщает он. — Обязательно, — киваю я. — Только вентиляцию не забудь. Вика выходит, бурча что-то про “сумасшедший дом”. Я остаюсь, смотрю на него — маленький, в этой клетке из досок, с карандашом, как с жезлом. Архивариус. Кто бы мог подумать. — А может, ты и правда нужен, — говорю я шепотом. Юлик не отвечает. Просто пишет дальше.

***

Жить втроем оказалось не так уж плохо. Один пишет, вторая командует, третья пытается не путаться под ногами. Быт устаканился, как мебель в доме, которую давно не двигали. До сегодняшнего утра, конечно. До того, как потолок решил напомнить о себе. Мы с Викой выбегаем в коридор одновременно, чуть не сталкиваясь лбами. — Что за…? — на ее лице недоумение, которое появляется крайне редко. Например, когда я разбила зеркало в Зале, а потом сказала, что оно “само”. Или когда Юлик написал десять страниц о том, кто на обеде сколько съел. Сейчас выражение то же — удивленное, злое и еще не проснувшееся. Вдали грохочет второй удар, будто что-то тяжёлое проваливается сквозь пол. Стены дрожат, с потолка сыплется пыль. — Чердак, — выдыхает Вика и бежит вперёд. Я — за ней. Посреди коридора — в пыли и обломках дерева — сидит Юлик. В волосах щепки и паутина, на щеке ссадина, а глаза горят торжеством. В потолке над ним зияет огромная дыра, через которую видно крышу. — Ты что тут устроил? — набрасывается она на него. — Тебе же ясно сказали — на чердак не лазить! Он громко чихает, взметая в воздух пыльное облако. — Будь здоров, — я высовываюсь из-за Викиного плеча. Она смотрит на меня таким взглядом, что я съеживаюсь. Лучше бы молчала. — Вставай давай, — она подходит ближе к нему и протягивает руку, помогая подняться. — Не ушибся? — Нет, — улыбка до ушей. — Вот. Нашел. И вытягивает из-за спины охапку потрепанных свитков, как фокусник — кролика из шляпы. — Да на этом чердаке, если постараться, можно даже смерть найти, — ворчит Вика, забирая свитки из его рук. — Что это? Она раскрывает первый и погружается в написанное. Я, как всегда, нетерпеливо подпрыгиваю рядом. Пытаюсь заглянуть, но она закрывает написанное плечом, даже отворачивается от меня. Вредина. — Ну что там? — я пихаю ее в бок, но она не обращает на меня внимания. Сворачивает свиток и разворачивает второй. — Да блин, Вика! Покажи! — Отвянь, — шипит она и смотрит на Юлика. — И зачем это? — Без них картина неполная, — он кивает на свитки. — Я собираю то, что потеряли. Неважно, было ли — важно, должно ли быть. — Прекрасно, — Вика закатывает глаза. — У нас, между прочим, зима в разгаре, крыша прохудилась, топить нечем, а вы мне приносите архитектурные сказки. — Это не сказки, — Юлик отряхивает рубашку. — Это инструкция. Без неё Дом не растёт. Он замирает. Клан должен жить, дышать, писать. Ты душишь. — А я всегда говорила, что ты душнила, — я наконец вырываю из её рук записи и разворачиваю ближайший свиток. Сначала вижу только кривые линии. Резкие, уходящие за поля. И подписи. Зал Совета. Смотровой узел. Тренировочная. Мастерская. Хранилище. Сердце начинает биться быстрее. — Это что, план? — я поворачиваюсь к Юлику. — Башни Первых полей. Обитель Одаренных. Как вы. — Ну и что теперь? — спрашивает Вика. — Мы что, строители? Юлик смотрит на неё спокойно. — Нет. Вы наследники. А Дом не крепость. Он живая штука. Если не дать ему вырасти, он нас сожрет. Он тянет руку и ломает одну из веток, что проросла сквозь стену. — Уже начал жрать. Клану нужно место. Силе нужен вектор. А у вас тут только плесень, холод и отчаяние. — Да какому Клану, — отмахивается Вика. — Нет никакого Клана. Юлий смотрит на нее со странным многозначительным выражением лица. — Вы и есть Клан, — произносит он, опуская взгляд в пол. — И я тоже. И будут другие. — Какие другие? — Вика начинает терять терпение. — Хватит говорить загадками! Он только улыбается, и вытирает нос рукавом, оставляя на ткани рубашки темные полосы пыли. — Загадки — это когда ты не знаешь ответа, — бормочет он. — А я знаю. Он смотрит на нее спокойно, взгляд сосредоточенный, взрослый, словно ему совсем не пятнадцать. — Тут все написано. Как строить. Куда ставить. Кто за кем пойдет. Просто вы давно перестали читать. А я начал. Он бережно забирает свитки из рук Вики и туго сворачивает их, перевязывая бечевкой. — Я не просто так сюда попал. Дом меня позвал. Теперь он хочет, чтобы я говорил за него. Она сверлит его взглядом, но уже не взбешенным. Тем самым, с которым она думает. — Хорошо. Допустим. С чего начать? — С мастерской, — моментально отзывается Юлий. — Для свеч, для зелий, для амулетов. И, наверное, вот с этого, — он тычет пальцем вверх, указывая на дыру в потолке. Вика вздыхает и обреченно закрывает лицо руками. — Эй, ну ты чего, — я касаюсь ее локтя. — Мы все починим! Хочешь, я помогу? Убраться там… пыль протереть… Вик? Она отнимает руки от лица и смотрит на меня с грустью. — Снежинка, пойди-ка узнай, когда будет завтрак. Есть очень хочется. Я делаю шаг и обнимаю ее обеими руками. Она прижимает меня к себе, целуя в макушку. Пахнет можжевельником и кедром. Пахнет домом. Я слышу, как ее сердце стучит медленно и глухо. Она шепчет мне в волосы: — Ладно… будем строить. Хоть из пыли, хоть из веток. Лишь бы держалось.

***

С того самого дня строители в нашем доме словно прописались. Щербатые половицы заменили на блестящий, гладкий паркет, старые прогнившие лестницы заменили на кованые винтовые, укрепили чердак и переделали часть подвала под мастерскую, проведя туда воду и отстроив камин. Вика проводила все дни либо на фабрике, либо с головой закапывалась в "бюджет", как она это называла. Стол в ее комнате был усыпан блокнотами, свитками, чеками из банка. Все чаще она выезжала на Поля с Пахомом и возвращалась с сундуками, полными денег, которые целиком и полностью уходили на ремонт. Ко мне была только одна просьба — не мешать. Как обычно. Центральный зал из запущенного, заплесневелого пространства превратился в просторное, наполненное светом помещение с высокими потолками. Отремонтировали стеклянную арку, переклеили обои, отмыли люстру и купили новые хрустальные канделябры. Вика заказала кованые светильники, и когда они загорались все сразу — казалось, что зал живой. Юлик иногда стоял посреди и вертелся, запрокинув голову. Говорил, что потолок стал "приемлемым". Один раз даже похвалил. В остальном он был занят проектами — торчал в мастерской, сортировал ингредиенты, метил полки, чертил схемы, а по ночам что-то писал, шепча себе под нос. Никому не мешал, только иногда забывал есть, и тогда Вика отправляла меня с подносом прямо к нему в комнату. Ел он в основном овощи — запеченные или на пару. Иногда, правда, с головой погрузившись в бумаги, сам не замечал, как съедал кашу с мясом или куриный суп. В восточном крыле дома отстроили Зал Совета — объединили несколько комнат, сделали пристройку, отделали стены камнем, завезли мебель. Юлий затребовал овальный стол и одиннадцать стульев. Вика перестала задавать вопросы, просто делала, как он скажет. Построили тренировочную комнату и хранилище для ингредиентов, куда Вика перетащила все засушенные травы, коренья, воск для свечей и прочую колдовскую ерунду. Пристроили к чердаку башенку — Смотровой узел, как сказал Юлик, сверяясь с найденными чертежами. Не просто "любоваться", а отслеживать изменения в Полях — дрожь земли, трещины Границы, погодные сбои. Отремонтировали даже комнаты — и наши, и гостевые, разместив в каждой камин, новые кровати с мягкими матрасами, тумбочки и ночники. Привели в порядок сад, обрезали все проросшие в дом ветки и корни, заменили прогнившие скамейки, выкосили траву, которой заросли наши лунные часы с тринадцатым часом. Дом задышал. И мы — вместе с ним.