Тринадцатый час

Обрезать корни Чтоб стать свободней Хитрая чья-то игра

Никто не спорит, что зло проворней Но только мать всему доброта

Жаль, что когда болью заплаканы лица Может быстрее открыться истина нашим глазам Но из века в век новая жизнь повторится Ей только к солнцу пробиться И тогда

По крупицам по всему миру Мы сделаем чудо, что нам по силам Капля воды точит камень Искры стекаются в пламя По крупицам вместе и сольно Мы Света потоки в небо с любовью Это всегда будет с нами Если мы видим сердцами

ANEYA — По крупицам

Я всегда любила играть в шахматы. В детстве мы с папой частенько доставали старенькую доску, оставшуюся еще от прабабушки, и могли часами напролет переставлять фигуры, даже не разговаривая. Это было наше время для двоих, которое стало особенно ценным, когда не стало мамы. Пару раз в неделю, искупав и уложив спать маленькую Ангелину, я на цыпочках прокрадывалась в его кабинет, где он без слов вынимал из сейфа красивый бархатный футляр, в котором хранилась доска, и бережно расставлял по клеткам вырезанные из слоновой кости фигурки. Я переворачивала старые песочные часы и игра начиналась. Шахматы — это не просто игра. Это дисциплина, к которой отец меня старательно приучал. Он знал, что скоро умрет. Знал, что ему не на кого оставить Дом, кроме меня, и сделал все, чтобы подготовить меня к этому. Шахматы — лишь одна из мелочей, которая на меня повлияла, но ее я запомнила больше остальных, потому что она была связана с его любовью и вниманием, которого мне всегда было мало. Рак. Болезнь, против которой даже наша хваленая магия оказалась бессильна. Я по уши зарывалась во все книги, которые мама, как приданое, привезла с собой. В общем-то, другого у нее и не осталось — война на Первых Полях уничтожила практически все. Чудо, что ей удалось вывезти большую часть их семейной библиотеки. Вот только папе эта библиотека не помогла. Я испробовала все — заговоры, ритуалы, очищение крови, различные зелья — ему становилось только хуже. Ночами напролет я рыдала над котлами, пытаясь сварить очередное экспериментальное снадобье, пока папа не попросил: — Хватит. Ты нужна Дому. Ты нужна Ангелине. Не пытайся обогнать смерть — неблагодарное это дело, льдинка моя. Я слушала его, но не слышала. Я не могла до конца поверить в то, что его скоро не станет. Отрицала это, как могла, и говорила ему, что все наладится. Нужно только немножко подождать. Нужно попробовать еще что-то. Он улыбался, сжимал мою руку и кивал, но в глазах его я видела готовность… Готовность уйти. На похоронах я уже не плакала. Слезы закончились. Я поверила в то, что его действительно нет, только когда могилу наконец забросали землей. Кажется странным — он готовил меня к своему уходу так долго, а я все осознала лишь в момент после похорон, когда Ангелина, всхлипывая, уткнулась в мое плечо, и я крепко ее обняла. В ту секунду я впервые почувствовала, что мы действительно одни на всем белом свете. Это чувство придавило меня, как огромная льдина, и по сей день не отпускает. Я прочувствовала ответственность, как никогда раньше, хоть и привыкла быть матерью для Ангелины с тех пор, как мамы не стало. Я долго обижалась на папу за то, что он повесил на меня это бремя, но потом поняла, что это тоже была подготовка. Он уже тогда что-то знал. Чувствовал. Я до сих пор по привычке прихожу в папин кабинет в конце западного крыла. Он заброшен и запылен, кроме меня, тут никто не бывает, но я так и не решилась его перестроить. Это мое место силы. Мое место тишины. Я прихожу сюда, когда мысли запутались настолько, что ни одной отдельной из сознания не выловишь, и достаю ту самую шахматную доску. — Смотри, льдинка, — папа расставляет фигуры на доске и показывает мне каждую, чтобы я лучше запомнила. — Это — ладья. Она похожа на крепость у моря. Ходит только прямо, ни шагу в сторону, как воин на посту. Я киваю, нахмурив брови, и старательно запоминаю каждое папино слово. — Вот ферзь или, иначе, королева, — он бережно кладет рядом изящную фигуру. — Самая сильная. Может ходить и прямо, и по диагонали, хоть всю доску пройти. Настоящая властительница, сильнее даже короля. — А это лошадь? Как наша Веточка? — я беру в руки фигурку с конской головой. — Нет, это конь, — улыбается папа. — Как Вереск. Он как хитрый скакун в метель: скачет буквой «Г» и умеет перепрыгнуть через других, когда никто не ждет. — Ой, а вот эта — самая большая, значит, самая главная? — Почти, да не совсем, — папа протягивает мне фигурку. — Это король. Самый главный, но самый уязвимый. Твоя цель — защищать своего короля. Ходить он может всего на одну клетку, но от него зависит вся партия. Если его прижмут — пиши пропало. — Поняла, — фигурки немножко шершавые и прохладные наощупь. Я подношу короля к носу и зачем-то нюхаю. Ничем не пахнет. Ну, если только пылью немножко. — А это пешки, — папа выставляет в ряд самые маленькие фигурки. — Как мы с тобой. Маленькие и упрямые. Идут вперед, шаг за шагом, пока не станут чем-то большим. — Это как? — Если дойдешь пешкой до конца доски — можешь превратить ее в любую фигуру. Даже в ферзя. — Как по волшебству? — Как по волшебству, льдинка. Каждый раз, как я беру шахматы в руки — я слышу его голос. Каждая партия напоминает мне о том, что даже пешка может стать ферзем. Стоит лишь приложить немного усилий. Я не спеша расставляю фигуры, прикидывая в голове ситуацию, которую нужно разложить по полочкам. Дом играет белыми. Что мы имеем? Я — ферзь. Сильнейший игрок на поле, который жертвует собой ради партии. Ангелина — король. Самая уязвимая и самая ценная. Я обязана защитить ее любой ценой, но не забывать и об остальных фигурах. Юлик… Наверное, Юлик будет ладьей. Надежный и прямой, без хитростей. Макс — это конь. Непредсказуемый, непонятный и, возможно, опасный. А теперь мне нужно понять, как отыграть эту партию без потерь. Фигуры двигаются под моей рукой, как в танце. Я кручу доску то в одну сторону, то в другую, представляя себя своим же собственными противником, и выстраиваю ходы, вспоминая все, чему учил меня отец. Первая партия — шах и мат. Черная королева загоняет белого короля в угол. Вторая партия — ничья. Такое бывает, когда не осталось ходов. Я начинаю злиться — я что, саму себя обыграть не могу? Расставляю фигуры в третий раз. Король. Мне нужно защищать короля. Ход за ходом я начинаю замечать — что-то не так. Все слишком предсказуемо. — Льдинка, ну что ж ты себя подставляешь? — я слышу голос отца так отчетливо, словно он со мной в этом кабинете. — Используй другие фигуры для защиты. Нельзя полагаться только на ферзя, он сильный, но слишком прямолинейный. Черт. И правда — каждый раз, как королю нужна защита, я не могу к нему подступиться, потому что пытаюсь прикрыть ферзем другую часть поля, а другими фигурами почему-то жертвовать не решаюсь, хотя конь совсем рядом — всего один ход и я могу предотвратить очередной проигрыш. Хочу спасти всех и сразу, а в итоге… Я не могу удержать всё одна. Не могу. Не могу. Не могу! Осознание прилетает, как хлесткая пощечина, и на доску падает первая слеза. — Смотри, если пойти вот так, — папа делает ход за меня. — …то можно прикрыть короля конем. И даже если черный ферзь съест коня, — он снова передвигает фигуру, — …то у тебя еще останется шанс объявить шах и мат. Конь всегда ходит не туда, куда ждут, и этим спасает партию. Ангелине нужна опора и защита. Да, она сильная. Бойкая. Справится со всем, что встанет на ее пути, но оставить ее совсем одну нельзя. Я не смогу быть рядом вечно, да она и сама не позволит. А ведь в какой-то момент нам придется поменяться ролями. Она должна быть готова. — Пап, ну неужели этот оборванец — тот самый конь, что ее защитит? — шепчу я в тишину кабинета, чувствуя, как слезы градом катятся по щекам. — Помни, что главное — держать баланс. Следи за всей доской и используй все возможные фигуры, чтобы выиграть партию. Даже самого сильного ферзя может съесть обычная пешка, если он замешкается. Но иногда, — он усмехается, — именно конь делает невозможное. Я делаю глубокий вдох, утираю слезы и хожу черным ферзем, объявляя шах белому королю. Переворачиваю доску. Белый конь взмывает в воздух и опускается перед черным ферзем, закрывая короля. Теперь — пан или пропал. Я слишком далеко, чтобы ее защитить, но у меня появилась возможность объявить шах и мат. Черный ферзь сбивает белого коня. На миг я замираю: кажется, что партия проиграна. Но конь сделал свое — своим последним ходом он расчистил путь. Белый ферзь движется по диагонали к оставленному без присмотра черному королю. Победа. Мне нужно использовать все возможные фигуры. Одна я не справлюсь. Даже если это, мать его за ногу, лесной оборванец без роду, без племени. Он ей важен — я это вижу и чувствую. Может, это всего лишь что-то детское и несерьезное, но что, если нет? Что, если он станет тем самым конем, что защитит короля? Я осматриваю доску после победы и нахожу ладью. Стоит в сторонке — словно и в партии не участвует. Безмолвный свидетель. Юлий. У нас уже вошло в привычку приходить к нему с вопросами. Одного лишь не спрашиваем — откуда он столько знает. Не нравится ему это, он тут же прячется в архивной, как моллюск в раковине, и совсем отказывается говорить. Я это уважаю, но возможность узнать что-то сокрытое всегда тревожит и притягивает, и сегодняшний вечер — не исключение. Забегу-ка я на огонек, может, он еще не спит. Юлия я не нахожу ни в спальне, ни в архивной. Время позднее, где он таскается? Обхожу все — мастерскую, тренировочную, даже заглядываю в вечно пустующий и непонятно зачем построенный Зал Совета. Никого. — Да где ж ты есть, — ворчу я, проходя мимо столовой и замечаю тонкую полоску света, пробивающуюся из-под двери кухни. Я вхожу без стука. Юлик сидит на полу, скрестив ноги, и упоительно хрустит соленым огурцом, макая его в банку с медом. — Юль, твои гастрономические пристрастия меня порой пугают. — Ты знала, что у меда есть генетическая память? — вместо ответа спрашивает он. — Если залить мед водой на блюдечке и покрутить его, мед сложится в форму сот. — Это миф, — я направляюсь к шкафчику, в котором запрятана коробочка с морошкой в сахаре. Моя маленькая слабость, недозволенная никому в Доме. Еремей всегда закупается впрок, но я съедаю все слишком быстро, чтобы делиться. — Можешь попробовать то же самое с жидким мылом. Сомневаюсь, что мыло делают из сот. — Миф — это когда что-то слишком странное, чтобы поверить, — Юлик доедает огурец и самозабвенно облизывает пальцы. — Липкая субстанция в банке — и та помнит, откуда она произошла. А ты забываешь. Я устало вздыхаю, сажусь на пол рядом с ним, распаковывая коробку с лакомством, и отправляю в рот сразу несколько покрытых сахарной пудрой шариков. Сахарная корочка тает на языке, ягоды взрываются кислым соком, оставляя на языке легкое горьковатое послевкусие. — Что я снова делаю не так? Дом восстановила. С Ангелиной помирилась. Дала ей пространство, дала ответственность и возможность принимать решения самостоятельно, — как же мне надоели его вечные упреки. Я делаю все, чтобы они с Ангелиной ни в чем не нуждались. У меня не было ни детства, ни юности, и молодость я тоже положила на алтарь служения Дому, который взамен не дает мне ничего, кроме новых требований. Я не помню, когда в последний раз отдыхала. Каждый день — фабрики, переговоры, поставщики, документы. В Доме — слуги, порядок, ремонт, каждый раз что-то новое. Еще и Ангелина всякую дичь вытворяет, поди уследи. — Зачем нужен Дом, в котором никто не смеется? — Юлик пальцами выуживает из банки очередной огурец. — Дом, который не продолжится ни в ком? Дом, в который не поступает свежая кровь? — Если ты хочешь поговорить про Макса — я не против. Я за этим и пришла, — он может этими идиотскими фразами хоть до утра раскидываться. Мне нужна суть. — Я хочу, чтобы он остался в Доме. Я просто не знаю, как это сделать. — Словами через рот, — с набитым ртом отвечает Юлик и продолжает хрустеть огурцом, капая рассолом на паркет. — Ангелина попросила меня не лезть, — морщусь я и тянусь за салфетками, чтобы вытереть пол. — Можно поаккуратнее есть? Это вообще-то белый дуб. Стоит целое состояние. — Ничего не изменится, пока для тебя дерево важнее человека, — его осуждающий взгляд меня страшно злит, но я глотаю эту злость вместе с сахаром и пытаюсь не взорваться. Мне нужны ответы. — Ты меня слышишь? Нам нужно оставить Макса в Доме! — я машу рукой перед лицом Юлика. — Не согласится, — безапелляционно заявляет Архивариус, прижимая к себе банку с медом. — Сколько волка ни корми… — Да-да, — перебиваю я его, пока он не начал еще какие-нибудь присказки да поговорки вспоминать. — Если я просто предложу — он откажется. Если мы пустим все на самотек — он вернется к себе через пару дней. Ангелина не решится его уговаривать. Нужна какая-то другая тактика. — Хм, — Юлик с задумчивым лицом сует нос в банку и сосредоточенно нюхает мед. — Иногда, чтобы кто-то заметил свет, надо выключить лампу. — Не поняла, — я замираю. — Продолжай. — Чтобы человек понял ценность того, что ему было дано, это нужно отобрать. — Ты… — я запинаюсь, пытаясь глотнуть воздуха. — Ты предлагаешь мне его выгнать, чтобы Макс и Ангелина осознали свою значимость друг для друга? — Не просто выгнать. Ты должна попытаться заставить его остаться. Угрозой. Давлением. Шантажом. — Да ты с ума сошел! — восклицаю я, роняя коробку с морошкой, и сахарные шарики рассыпаются по дубовому паркету, оставляя белые следы. — Он тут же сбежит и она меня возненавидит! — Ты же ферзь, — улыбается Юлик, давая понять, что прекрасно знает, зачем я хожу в папин кабинет. — Вот и пожертвуй собой. Во имя короля. — Ну знаешь ли, — я задыхаюсь от возмущения и начинаю ползать по полу, чтобы собрать рассыпавшиеся ягоды. Уборка меня всегда успокаивает. — Это худший план, который только можно придумать! — Худшие планы, — невозмутимо отвечает Юлик, отхлебывая рассол прямо из банки, — срабатывают лучше всего, если других не осталось. — Ты не понимаешь, — я резко выпрямляюсь. — Она только-только начала мне доверять. Мы перестали ссориться, наконец-то нашли общий язык. И ты хочешь, чтобы я сама все разрушила? — Она будет слишком занята, чтобы думать про тебя, — спокойно говорит он, даже не поднимая глаз. Я застываю на месте, прикусывая губу. — Если она закроется от меня снова… — я перехожу на шепот. Горло словно сдавило, даже вдохнуть не получается. — Не закроется, — наконец смотрит он прямо в глаза. — Потому что для нее ты — не стена, которую можно обойти. Ты фундамент. На фундамент злятся, его ругают, по нему топают ногами — а он стоит. — Ты играешь со мной, Юль, — выдыхаю я, чувствуя, как в груди все сжимается. — Я просто напоминаю правила, — спокойно отвечает он. — На доске выигрывает не тот, кого любят. Выигрывает тот, кто удержал короля. — Но исхода ты мне, конечно же, не скажешь? — прищуриваюсь я, и по его широкой улыбке понимаю, что ответа не дождусь. Во всяком случае, вслух. — Поняла. Я тщательно вытираю салфеткой усыпанный сахарной пудрой пол и поднимаюсь с колен. — Я это сделаю. Но разбираться с разъяренной Ангелиной будешь сам. И успокаивать ее тоже. — Вряд ли это страшнее, чем капнуть рассолом на дубовый паркет, — бормочет он. Я задерживаюсь на секунду, смотрю на него и понимаю, что спорить бесполезно. Усмехаюсь, протягиваю руку, взъерошиваю ему волосы и ухожу к себе. Юлий, конечно, абсолютно нездешний, неземной и порой чертовски раздражающий, но без него было бы скучно. Да и Ангелина его любит. Иногда кажется, что даже больше, чем меня. В тишине своей комнаты я начинаю метаться. Я не хочу так поступать. Я не лучшая сестра, которая могла бы Ангелине достаться, да. Я жесткая, часто излишне строгая, но я стараюсь быть справедливой. Как же мне теперь просто взять и выгнать мальчишку, который, по сути, не сделал ничего дурного? Который сам еще еле держится на ногах после всего, что с ним случилось. Который смотрит на нее так, словно она — и Солнце, и Луна в одном флаконе, а он только что вылез из-под земли и впервые увидел небо. Если я это сделаю, он уйдет. Если не сделаю — тоже уйдет. Дурь какая-то. Юлик просто сбрендил. — Какой, мать вашу, в этом смысл? — рычу я и падаю в кресло, потирая пальцами внезапно занывшие виски. Я не скажу этого вслух, но я наломала достаточно дров за эти годы. Пока я с головой уходила в работу, Ангелина нуждалась в поддержке. Когда с ней случались неприятности, я просто ругалась. Вместо того, чтобы понять, что произошло, что она чувствует и в чем нуждается — я выдавала указания, ставила условия, наказывала. Удобнее было спрятаться за роль строгой наставницы, чем признать, что я тоже не справляюсь. Моя строгость должна была стать частью ее подготовки к огромной ответственности, а в итоге впаялась в меня, как расплавленный металл, застыла и стала частью моей личности, которую не получается отковырять, как бы я ни пыталась. Я хотела привить Ангелине дисциплину, но вместо этого оттолкнула от себя, заставив ее считать врагом родную сестру. У нас с отцом была договоренность — Главой должна стать Ангелина и я должна ее к этому подготовить. Но помимо этого он просил меня сделать все, чтобы у нее было нормальное детство, насколько это вообще возможно, когда оба твоих родителя мертвы. Я поняла это по-своему и воплотила, как получилось — у нее было все, о чем она только могла попросить. Как только фабрики вошли в полную силу и стали приносить прибыль, я исполняла любые ее хотелки. В рамках разумного, но все же. Игрушки, одежда, книги — все, что угодно. Черт возьми, я буквально вчера купила ей лошадь! Я готовила ее к будущему, в котором меня может не быть, забыв о том, что сейчас-то я есть. И я нужна ей именно сейчас. Папа взял с меня обещание, что я не расскажу ей о семейных трагедиях и не отдам мамин кулон, пока ей не исполнится восемнадцать, но разве от этой егозы можно что-то скрыть? Я даже не удивилась, когда поняла, зачем ей понадобился тот ритуал с зеркалами, но в первый момент, конечно, испугалась. Треск стоял такой, что стены во всем Доме вибрировали. Я вбежала в зал, а она на полу — сжалась в комочек, белая, как мел, и вся в крови. Я никогда на нее раньше не кричала, но тогда просто не сдержалась. И снова — не поддержала. Не попыталась услышать. Я рванула за ней сразу же, как поняла, что она выбежала из Дома. Юлик затащил меня обратно силой, сказав лишь: — У нее своя дорога. Просто ведет не к тебе. Я кричала. Злилась. Плакала. Всю ночь просидела у окна, не выпускала ворота из виду и прокручивала в голове мысль — надо рассказать. Она заслуживает знать правду. Так и не решилась. Единственное, что мне пришло в голову — отдать ей кулон, но только если я пойму, что она действительно готова. Юлий в ту ночь задал мне вопрос, который сначала показался сущим бредом: — Ты знаешь, что такое скороварка? — Это-то здесь при чем? — тогда мне хотелось его треснуть. — Под давлением процесс готовки проходит быстрее. Я умолкла, обдумывая эту мысль. В самом деле, не спросишь же ее в лоб — ты готова? А вот если немного надавить и посмотреть на реакцию? Может, я и мастер стратегий, зато Юлий внезапно оказался мастером манипуляций. Кто бы мог подумать. Так родился план, в который, впрочем, никак не вписывался Макс, но у меня есть стойкое ощущение, что в план Юлика он как раз таки давно вписан. Еще до появления в Доме. А теперь я должна его напугать так, чтобы он сбежал. В самом процессе я уверена — годы переговоров с безответственными поставщиками, управление фабриками, сотрудники которых далеко не всегда компетентны и адекватны, и бесконечные кризисы, когда каждый неверный ход тянул за собой последствия для людей подготовили меня к тому, чтобы одним взглядом заставлять бежать. Только я не знаю, как к этому подступиться, когда стыд и без того держит меня за горло. Стыд за каждую свою ошибку, что могла стоить мне сестры. Я устало вздыхаю и откидываюсь на спинку кресла, прикрывая глаза. Пару дней назад я хотела его запереть в Доме, потому что он опасен, а сейчас собираюсь выгнать, потому что он нам нужен. Для такого структурного и логичного человека, как я, вся эта ситуация — бессистемная пытка. Бардак. Не люблю бардак. Только решения другого не знаю. Чертов Юлик, если все провалится, я его с потрохами съем. В голове всплывает сердитое лицо Ангелины и голос: «Не смей». — Прости, — шепчу я в тишину. — Это ради тебя.

***

Я вылетаю из комнаты Макса, хлопнув дверью, и тут же зажимаю себе рот рукой, чтобы не заорать в воздух. Я угрожала ребенку. Лицо его казалось спокойным, но я видела страх в этих странно черных глазах — как два крохотных огонька, поднимающихся откуда-то из глубины. Мне становится тошно от себя самой. Ощущение такое, словно меня сейчас разорвет на тысячу крохотных кусочков. Я делаю глубокий вдох и на ватных ногах движусь к лестнице на первый этаж. Спускаюсь, даже не глядя под ноги — почти скатываюсь — и бреду вглубь Дома, к крохотной дверце, за которой скрыта еще одна лестница. Винный погреб. Там меня никто не услышит. В погребе темно, пахнет дрожжами, пылью и сырой землей. Я дрожащими руками пытаюсь поджечь несколько свечей в канделябре на стене. Отсыревшие спички ломаются, не хотят гореть, и я со злости чуть не бью кулаком в стену, но в последнюю секунду удерживаю себя в руках. Вдох. Выдох. Эмоции не управляют мной, я управляю эмоциями. Это то, чему меня учил папа. В этой семье все были эмоциональными, взрывными, шумными, и, по мнению папы, именно это многих из нас и погубило, поэтому он всегда приучал меня к контролю и дисциплине. Вдох. Выдох. Я снова чиркаю спичкой. На ее конце начинает плясать крохотный огонек и я поспешно подношу его к фитилю. Свечи загораются, чуть потрескивая, и становится немного светлее. Этот погреб построили много лет назад. Единственное место в Доме, которое не перестраивали и не ремонтировали, наверное, уже больше века. Темное помещение обставлено бесконечными рядами стеллажей с бутылками разных сортов и видов вина на любой вкус и цвет. Есть и совсем редкие экземпляры, которые хранятся здесь десятилетиями — бутылки покрыты толстым слоем пыли, даже этикеток не разглядеть. Я точно знаю, что тут есть вина старше меня и даже старше папы. Я прохожу мимо стеллажей, всматриваясь в ряды бутылок и наугад вытаскиваю первое попавшееся игристое. Мне неважно, какое. Мне просто надо… заземлиться. Я наспех вытираю бутылку прямо руками, смахиваю пыль и откручиваю мюзле, крепко придерживая пробку, чтобы не хлопнула. Бокалов здесь нет, да и плевать — я пью прямо из горлышка. Игристое взбрыкивает, пенится и хлещет внутрь, ударяет по зубам и небу, забивает горло пузырями. Я давлюсь, кашляю, захлебываюсь, но держу бутылку, упрямо глотая, пока поток не успокоится. По телу распространяется приятное тепло и я с выдохом оседаю на каменный пол, не выпуская бутылку из рук. Не лучший способ расслабиться — я хорошо знаю, что случилось с моим дедом Бенедиктом, который к концу своей жизни спился настолько, что таскал за собой по дому штатив от капельницы с бутылками. Да и мать его Маргарита, и почти вся семья утонули в этом вине так же, как в собственных страстях — громко, бездарно и с позором. Эта мысль отрезвляет меня лучше любого кувшина воды: я не позволю себе быть еще одним звеном в цепи их слабостей. Орать перехотелось — на этом достаточно. Отставляю бутылку в сторону и пытаюсь просто ровно дышать, чтобы прогнать тревогу и тремор, что никак не отпустят. Время в этом подвале словно перестает существовать — я просто сижу на полу, смотрю в стену, кручу в голове картинку испуганных глаз Макса, и совсем не замечаю, как открывается дверь, не слышу шагов по лестнице. Прихожу в себя только когда слышу над ухом: — Алкоголь — это медленное самоубийство. Юлик. Куда же без него в этой адской мясорубке. — Я никуда не тороплюсь, — огрызаюсь я, но внутри себя радуюсь, что он пришел. Сходить с ума в одиночестве как-то грустно. — Что случилось? — Он ушел, — Архивариус подходит к стеллажу с вином и пишет что-то пальцем на слое пыли. Сердце ухает куда-то вниз и подскакивает обратно. Я жду какого-то облегчения, но оно не наступает, я слышу только шум собственного сердца в ушах и тихое сопение Юлика рядом. — И что дальше? — мой обреченный тон заставляет его обернуться ко мне. Я не хочу даже думать, что будет утром, когда Ангелина проснется и не обнаружит его в спальне. — Ты должна все ей рассказать, — Юлик присаживается рядом со мной. — Издеваешься? — мне снова хочется схватиться за бутылку. — И вести себя так, словно так и должно быть, — продолжает он, не обращая внимания на мое возмущение. — Она должна поверить, что ты сделала это намеренно, — Юлик поднимает палец, словно лекцию читает. — Пусть думает, что ты как всегда все рассчитала. Пусть злится. — То есть я должна играть чудовище? — А ты когда-нибудь играла кого-то другого? — усмехается он. — Что, если я устала от этого? Об этом ты не думал? — тихим голосом спрашиваю я. — Она ведь бросится его искать. Ей может понадобиться моя помощь. — Исключено, — отрезает Юлий непривычно строгим тоном. — Ты, может быть, и дирижер, но первой скрипкой должна быть она. — Снова твои придурочные метафоры? А ты тогда кто? — Барабан, конечно, — призадумавшись, отвечает он. — Держу ритм. — Пока что от тебя больше шума, чем ритма, — выпаливаю я, не подумав, и Юлик тут же грустнеет. Еще один промах в мою копилочку стыда. — Нет, стой. Прости. Я не должна была… Я не думаю так. Ты очень помогаешь. Просто… — я провожу рукой по лицу, пытаясь подобрать слова. — Просто я не понимаю, что ты задумал. И чем это кончится. И от этого — злость. — Я знаю, — мягко говорит Юлик и касается моего плеча. — Предсказуемость — уютная штука. Но иногда единственный выход — нырнуть в хаос и довериться ему. — Так что, мне нужно просто снова стать вредной старшей сестрой, которая портит всем жизнь во имя высшего блага? — Потерпи дней пять. Ну, может, неделю. Потом можешь снова попытаться нахлобучить нимб на голову. Только предупреждаю — он не налезет. — Перестань. Пожалуйста, — наверное, в моем взгляде столько усталости, что Юлик наконец замолкает. — Как мне вести себя, если он вернется? Будет странным, если я радушно его встречу после такого спектакля. — Радушно его даже Ангелина не встретит, — заверяет он меня. — Вот ты как всегда — все знаешь и молчишь, — ворчу я и тянусь к бутылке, но Юлий моментально выхватывает ее из-под моей руки. — Эй! Отдай! — Пьяным за руль нельзя, — заявляет он, пряча вино за спину. — Пойди лучше позвони. — Кому? — вино ударяет в голову и меня начинает распирать от смеха. — Ночью звонят либо бывшим, либо нынешним. Ни тех, ни других у меня нет. — Я устал жевать за тебя, — вздыхает он, смотря на меня с сочувствием. — Так и зубы потерять недолго. — Юль, не делай мне мозги, — я морщусь и неуклюже поднимаюсь с пола. — Нормально же общались. — Перепутье и Вторые Поля, — он встает вслед за мной и следит, чтобы я не взяла со стеллажа новую бутылку. — Тебе категорически нельзя пить. Ты моментально теряешь стратегическое мышление. — Черт… Он же может свалить! — до меня, наконец, доходит, о чем он говорит. — Юль, ты мой спаситель! — я порывисто обнимаю его и выбегаю из погреба. — Спасибо, Юлий! Что ты, не нужно благодарностей! — ворчит он, плетясь за мной. Я его почти не слышу и бегу к телефону. Пограничники выслушивают меня внимательно и заверяют, что задержат любого, кто попадет под описание беглеца. Я сбивчиво благодарю их и кладу трубку, переводя дыхание. Кажется, что самое сложное позади, но игра только начинается, и ее успех будет зависеть от того, насколько тщательно я продумаю дальнейшие ходы. Ферзь, король, конь, ладья — каждый должен сыграть свою роль в моей запутанной партии. Я решаю, что мешать Ангелине не буду, но и помогать, если она не попросит — тоже. Юлик уже пообещал взять на себя часть общения с ней и тут я спокойна, хотя он ничего мне толком не объяснил. Пускай. Он знает, что делает, даже если со стороны это кажется полнейшим бредом. Все под контролем. План работает. Остальное — дело техники.