Тринадцатый час

Время не пришло тебе покинуть это место Это твой последний ключ, ты вестник перемен Знаю, что твоим порывам ветра здесь так тесно Но ты до конца пройдёшь свой путь на благо всем Вестник перемен Ты вестник перемен

ANEYA — Вестник перемен

Я позабуду дом и друзей Полкоролевства отдам за коня И я буду верен любимой своей Если она не бросит меня

Доли бродяжьей мне ли не знать Горный ручей да краюшка луны Может, в пути суждено мне пропасть Только твоей в том нету вины

Хелависа — Бродяга

Я сбежал. Ночью, когда все спали, как какой-то позорный шакал, нарушив обещание, данное Ангелине. Я не собирался оставаться там насовсем, но и сбегать вот так тоже не планировал. Это все ее припизднутая сестрица. Пришла ко мне в комнату поздним вечером, когда Ангелина ушла к себе, уселась в кресло, закинув ногу на ногу, и начала свой плохо отрепетированный спектакль, от которого у меня до сих пор зубы сводит. — Я все про тебя знаю. Ну охуеть теперь. И че? Я голову пеплом посыпаю только по вторникам. Опоздала ты, красавица. Сегодня уже пятница. — Вот это сюрприз, — я решаю подыграть ей, чтобы вытащить побольше информации. — Даже то, что ночью я три раза встаю отлить? — Прекрати паясничать, — обрубает Вика и даже бровью не ведет на мою провокацию. — Ты нарушаешь законы Полей. Законы Равновесия. Ты не имеешь права приближаться к Грани и работать с ней, если ты не в Клане. — И кто мне запретит? Ты? — посмеиваюсь я, а у самого в затылке скребется вполне обоснованный страх. Как ни крути, она взрослая ведьма с влиянием и связями, а я просто деревенский пацан, пришедший на чужую землю. Ей ничего не стоит прижать меня ногтем к стеклу, как мушку. Но сдаваться так просто я не намерен. Сначала выясню, чего она хочет. — Какой ты догадливый, — язвит она и я понимаю, что попал. Как Тимоха. — Не буду тянуть кота за хвост. Ты остаешься в Доме. — Чего? — мне кажется, у меня глаза не то что на лоб налезли, а до макушки дотронулись. — Что слышал, — она скрещивает руки на груди и смотрит на меня так, словно я не человек, а таракан под ее подошвой. — Ты остаешься здесь. С испытательным сроком. Будешь работать наравне с нами. Заслужишь доверие — получишь возможность вступить в Клан. — Тебе не кажется, что переговоры так не ведутся? — я решаю ее подколоть, но она не реагирует — сидит, как статуя, ни один мускул на лице не дрогнул. — Это не переговоры. Это мое решение, — мне становится смешно. Тоже мне, решала. — А если я откажусь? — я прищуриваюсь, разглядывая ее, и думаю, как же они с Ангелиной не похожи. Абсолютно разные, что внешне, что внутренне. — Обратной дороги не будет. Выйдешь за ворота — больше не вернешься. А я прослежу за тем, чтобы выдавить тебя с территории Полей навсегда, — она встает и твердым шагом идет к двери. — Если хочешь нормально жить, работать с Гранью и… — ее взгляд пригвождает меня к месту. — …видеть Ангелину… Вот же сука! Да как она вообще это все узнала? — …то выбор для тебя очевиден, — заканчивает она. — Даю тебе время подумать. До утра. Пиздец, как она с ней живет? Не сестра, а тиран какой-то. — До утра, значит… — я качаю головой. — А у тебя вообще что-нибудь в жизни есть, кроме попыток всех держать на поводке? — У меня есть Ангелина, — коротко отвечает Вика и бьет в самое больное. Я не хочу ее терять и она это знает. Только свою свободу я в руки этой стервы тоже не отдам. Она выходит из комнаты, хлопнув дверью, а я остаюсь, как идиот, и не пойму, что делать дальше. Наверное, надо валить. Дождался ночи, мешок свой цепанул и был таков. Стыд гложет, как подвальная крыса и я сам себе сыр, который она жрет. С неблагородной плесенью. В избу прибежал, все бросил и первым делом защит натыкал по периметру — все, как бабка учила. Бесов прикормил — костей кинул да водки подлил. Отвод глаз нашептал — теперь, кто бы ни пришел, будет блуждать вокруг, а дом не увидит. На недельку защиты хватит, а там, глядишь, забудут про меня. Забыл только о том, что из дому-то выходить надо. Хотя бы за едой. Три дня сидел, подъедал запасы из сушеных грибов да круп. На четвертый взвыл. Решил хоть до пруда сходить, яиц утиных набрать да клубней стрелолиста на мелководье накопать. Не деликатес, конечно, но если запечь в углях, не хуже картошки будут. Идти было боязно, но потом подумал, что пруд-то они вряд ли найдут. Туда дорогу надо знать. Собрался по-быстрому, на всякий случай прихватил спрятанное за шкафом ружье и выдвинулся в путь. Пока шел, все думал про Ангелину и поймал себя на мысли, что скучаю. Дурацкая какая-то история получилась. Сбежал я уже второй раз. В первый, когда провожал ее, и вот сейчас. Но тогда я себя просто третьим лишним почувствовал — какие-то истерики, семейные драмы, все эти женские скандалы… Не выношу такого. Но месяц потом кругами ходил и грыз себя, пытался найти повод вернуться. Не заявишься же просто так к воротам, мол: «Привет, Ангел, ну как ты тут? Нормально все? Ну бывай тогда, пойду я». Занимал себя делами от рассвета до заката, чтоб мыслей не было в тот чертов дворец сунуться, а потом нашел эту жемчужину в ракушке и понял, что мне очень хочется, чтобы она оказалась у нее. Как талисман. Я на ту жемчужину защитных заговоров нашептал, даже если она ее просто в кармане будет носить или в шкатулку положит — никакая бесота к ней не пролезет. В собственных мыслях я и не заметил, как до пруда добрел. Только вещи бросил да в воду полез, как услышал тихое ржание. И замер. Нашли. Окаменел весь, как соляной столп, поворачиваюсь — Мара. Стоит, землю копытом роет, смотрит на меня, как на врага народа. Не лошадь, а бестия. Я ее до сих пор побаиваюсь, но все же ее суровый вид меня успокаивает — значит, рядом Ангелина. Надеюсь, что одна. Осторожно оглядываюсь по сторонам и вижу темно-синий всполох платья в зелени леса. Она идет, не сводя с меня настороженного взгляда, и эти глаза прибивают меня к месту, не позволяя сдвинуться даже на шаг. Нет в них ни мягкости, ни нежности, ни того ласкового огня, что я раньше видел. Они горят льдом и горечью обиды, которую я сам же и посеял. Шаг ее решителен и тверд, она приближается, и я неловко улыбаюсь ей, чувствуя, как все тело напрягается, как сжимаются челюсти, и в ту же секунду понимаю, почему именно она должна стать Главой Клана, а не Вика. Вика может быть страшна в гневе, Ангелина же, хоть ей всего пятнадцать, способна выглядеть угрожающей даже в спокойствии. Это очень странный контраст — совсем недавно видеть ее плачущей, улыбающейся, прижимать ее, всю дрожащую, к себе, и вдруг — угроза, от которой даже у меня поджилки трясутся. Ведьма. Самая что ни на есть настоящая. От такой силы не убежишь и не спрячешься. — Ты же обещал. Первое, что она говорит, остановившись в нескольких метрах от меня. Я ждал чего-то похуже. Пощечины, например. Я стою, оторопев, и улыбка сползает с моего лица, как снег с козырька над крыльцом. От нее веет холодом, да таким, что до костей пробирает, словно не июнь на дворе, а морозный февраль. Я делаю первый робкий шаг к ней, но она шагает назад ровно на то же расстояние, не позволяя мне выторговать ни одного лишнего сантиметра между нами. Шелудивая крыса стыда снова начинает подъедать мою совесть. — Ангел… — Ангелина. А вот и пощечина. Я морщусь, словно мне и правда зарядили по лицу. Ну неужели все настолько плохо? — Я не хотел, — снова начинаю я, но она тут же рубит в ответ: — Тот, кто не хочет — не делает. Я все знаю. Вика рассказала. Я замираю, следя за ней, сложившей руки на груди и сверлящей меня этой ледяной, практически мятной зеленью. Ну не дура же она. Должна понимать, на что ее сестрица способна. — Мы поругались, — почти будничным тоном сообщает она. — Я просила ее тебя не удерживать. Она меня не послушала. От сердца словно отлегло. Я выдыхаю, готовясь разразиться длиннющей тирадой об этом дебильном разговоре с Викой, но она вдруг сдвигается с места, делает несколько шагов и проходит мимо меня, присаживаясь на корточки у воды. Я поворачиваюсь и смотрю на ее спину и сгорбленные плечи. Она разглядывает песок под ногами, выуживает из него круглый камешек и швыряет в воду. Он тихо булькает, утопая, и от него в стороны расходятся круги, напоминая мне о том, что даже такая мелочь, как брошенный в воду камень, оставляет после себя следы. Прямо как мой побег. Я неслышно приближаюсь к ней и сажусь рядом. Молчу. Не знаю, что сказать. Не знаю, что у нее в мыслях, хотя и догадываюсь, но все же… Чужая душа — потемки. — Почему ты не пришел ко мне? — этот вопрос бьет по мозгам, как хлыст. Ситуация идиотская абсолютно. Что я, нытик или стукач? Надо было прибежать к ней жаловаться? — Я и сам могу о себе позаботиться, — бурчу я. — Мог хотя бы предупредить, — ее голос трещит, как ледяная корка на поверхности воды. — Я не дура, Макс. Я бы не стала тебя останавливать. — Послушай… — я касаюсь ее ладони, но она отдергивает руку, как от огня. — Нет. Это ты меня послушай. Худший враг, которого ты только можешь нажить в Полях — это Вика. Я не смогла взломать твою защиту, но для нее это — раз плюнуть. Мне становится понятно, что все эти дни она бродила вокруг дома, а когда не смогла преодолеть барьеры, пришла сюда, помня, что я тут бываю. Стыдно, но в то же время гордость берет. Хорошую защиту поставил. — Она не оставит тебя в покое, пока ты здесь, — Ангелина выковыривает из песка еще один камешек и замахивается, бросая его подальше. — В этом есть и моя вина. — Пардоньте? — я поворачиваюсь к ней, разглядывая вмиг покрасневшую щеку и шею. — Я рассказала, что ты работаешь у Границы, — она не смотрит на меня, продолжая копаться в песке. — Не могла не рассказать. Ты нарушаешь законы Равновесия. Мой долг — защищать Грань и всех нас. Я весь холодею. Вот так, значит. Сдала меня, а теперь строишь из себя Снежную королеву? Да ничем ты от своей ебнутой сестрички не отличаешься. А я-то, дурак, даже не подумал, что это ее рук дело. Решил, что Вика сама нарыла — у них же в Клане все под колпаком. — Ну спасибо, Глава, — хмыкаю я, ощущая, как гнев медленно расползается по венам. — Рапорт-то составила? Печать шлепнула? — Прекрати! — она резко поворачивается ко мне, сверкая глазами. — Ты хоть краем мозга осознаешь последствия? Последствия-то я осознаю, я же не совсем придурок. Про Границу я знаю с самого детства от бабки, что все мозги мне прожужжала о Третьих Северных Полях и о Клане, у которых есть лишний, тринадцатый или двадцать пятый час, в котором можно скрыться от самой смерти. Грань — штука непреодолимая, если ты в Клане не состоишь. Туда можно уйти лишь раз, чтобы догнать свою судьбу или позволить ей настичь тебя. Но как только я пришел на эту землю, я услышал ее зов и понял, что, может быть, мне и не нужен никакой Клан. Она говорит со мной разными голосами — то кричит, то воет, то обещает убежище и утешение. И каждый раз просит сделать шаг. Сопротивляться все труднее, но я держусь. Изо всех сил держусь. Да и не делаю я ничего опасного, на самом-то деле. Конечно, я и не надеялся встретить наследниц Маргариты, которую моя бабка знала лично. Та-то сама ведьмой не была, да и весь их Клан имел доступ к Грани только раз в жизни — один выбор, одно исчезновение. Ритуалы, попытки заглянуть за занавес, управление энергией, что сочится оттуда, — все это было им недоступно. Пока, если я правильно понял, в Доме не появилась мать Ангелины. Маги Первых Полей всегда мечтали получить доступ к Границе. Их мечта воплотилась в сестрах, которые теперь держат все территории в кулаке. Я и понятия не имел, что линия Маргариты продолжилась в Одаренных. Если б знал, может, и не совался бы сюда. — Ты нас всех своими «исследованиями» подвергаешь огромному риску, — продолжает она. — Что, если ты накосячишь? Что, если откроешь проход? — Слушай, принцесса, я не такой уж и тупой, — злость начинает затмевать разум. — Ничего я открывать не собираюсь. — Назови меня так еще раз и узнаешь, что такое «звездочки в глазах», — Мара где-то за нашими спинами угрожающе фыркает. — След от лошадиного копыта долго не сходит. Я проверяла. — Какие мы грозные, — я закатываю глаза, но на всякий случай слежу, чтоб лошадь ко мне не приближалась. — Чего ты хочешь? Запереть меня в вашем дворце? Сделать из меня дворецкого? Придворного зельевара? — Перестань выпендриваться. Скажи спасибо, что сюда пришла я, а не Вика. Она моя сестра, а я сама до конца не знаю, на что она способна. Разговор был бы коротким, если б вообще случился. — Да лучше бы она пришла, — выплевываю я прежде, чем успеваю подумать. — Потому что от тебя я ждал другого. Она вмиг притихает. К горящей в глазах обиде добавляется боль и непонимание, от которых мне моментально хочется взвыть и надавать себе самому по губам. Ну че я творю, в самом деле? Сам же себе сказал, что она мне важна, что не хочу ее терять, но блять! Обменять свободу на девчонку? — Я не хочу тебя заставлять, — шепчет она. — Я не Вика. Я не буду угрожать или уговаривать. Я предлагаю. Вернись. Останься. Я опускаю взгляд вниз, рассматривая носки своих старых облупившихся ботинок и ее издевательские новые, блестящие туфельки. Еще один контраст, который врезается мне в мысли тупой иглой. Мы никогда не будем на равных. Она — потомственная ведьма, аристократка, будущая Глава Клана. Я — дикий волчонок, деревенский выродок и отщепенец, ненужный даже в своей собственной деревне. Но зачем-то же они меня зовут? Зачем-то я им нужен. Если бы дело было только в рисках, которые я сюда принес, они бы выдавили меня отсюда и бровью не повели. Вопрос только, что я от этого всего получу? — Мне-то что с этого? Какая выгода? — спрашиваю я и меня почти сносит с места волной разочарования, исходящей от Ангелины. — Если тебе нужна лишь выгода… — Ангелина встает, отряхивая платье от песка. — Тогда нам не по пути. Клан — это семья, где каждый стоит друг за друга. Я оставлю тебе возможность вернуться. Она коротко свистит, призывая лошадь к себе, и уверенно запрыгивает в седло, придерживая подол платья. — Ворота будут открыты. Дорогу знаешь, не заблудишься. — Стой! — я срываюсь с места, чувствуя, как внутри поднимается паника. Я хочу знать ответ прежде, чем приму решение. Прежде, чем она уедет. — Ответь на один вопрос. Ангелина склоняет голову, готовая слушать, и придерживает лошадь, что уже рвется в путь. — Если ты хочешь, чтобы я был в Доме — скажи, зачем. Иначе не вернусь. — Ты — как трещина в стене. Через нее проникает свет. А без света мы все пропадем. Она смотрит на меня еще пару секунд и вдруг пришпоривает лошадь, уносясь вдаль, а я остаюсь один и чувствую себя так, словно меня вывернули наизнанку и повесили сушиться на солнышке.

***

— Так и скажи, что я и мое мнение для тебя — пустое место! — Ангелина, успокойся, — Вика, не смотря на меня, продолжает размеренно намазывать масло на хлеб. — У пустого места нет голоса, а у тебя он слишком громкий. — Ты могла хотя бы посоветоваться со мной! Я же просила тебя не лезть! — мне хочется выбить из ее руки этот идиотский нож для масла и нахлобучить на голову тарелку с кашей. — Что мне теперь делать? — Жить, — она кладет на хлеб кусочек копченой рыбы и делает глоток кофе из рядом стоящей чашки. — Он не прошел проверку. Такие в Клане не нужны. — Не тебе решать, кто тут нужен, а кто нет, — я моментально взрываюсь. — Ты всегда все решаешь за всех. Хватит уже! — Зачем тебе человек, который при любой удобной возможности сбегает? — спрашивает она и, как всегда, попадает в то, что сильнее всего болит. — От твоих угроз и я бы сбежала, — парирую я, а у самой внутри начинает сверлить мерзкий червячок сомнения. Может, и правда, не стоит он того? — Ты не имела права так поступать. Это неправильно. Я тебя просила! — Я уже поступила. Успокойся и прими это, как данность, — вздыхает сестра. — Ты прекрасно знаешь, что он опасен для всех нас. Нечего ему делать в Полях. Если только ты не хочешь, чтобы нас всех накрыло, когда Грань все же рванет от какого-нибудь неудачного ритуала этого идиота. Я стою и чувствую, как меня начинает трясти от злости и осознания того, что Вика, черт бы ее побрал, права. Макс правда может творить опасную дичь и мы все под угрозой из-за его экспериментов и исследований. Один косяк и мы все пеплом обрастем. Но это же не повод угрожать ему и пытаться удержать под замком! Он всего лишь подросток — такой же, как я. Неудивительно, что он сбежал. Под натиском Вики и мне порой хочется свалить отсюда подальше. Я тщетно пытаюсь разложить все в голове по полочкам, но в мысли внезапно врывается вихрь обиды — почему он ко мне не пришел? Почему ничего не сказал? Не предупредил? Почему ушел молча? Вика, кажется, прекрасно видит мою безмолвную борьбу с собственными мыслями, потому что прерывает молчание репликой: — Смотрю, до тебя понемногу доходит? — Иди ты в задницу, Викочка, — не хочу я это с ней обсуждать. Я хватаю со стола еще теплый бублик с маком и выбегаю из столовой. Меня бесит то, что мы только помирились и договорились о равенстве, а она, словно и не было этого всего, выкинула такой фортель, что хоть стой, хоть падай. Да и Макс хорош, конечно. Ну что мешало просто поговорить? Придурок. Я замираю на пол-пути в коридоре, не зная, куда податься. Наверное, единственный в этом Доме, кто скажет мне правду и даже чуть больше — это Юлик. Я решительно направляюсь в архивную, жуя бублик по дороге. Хотела нормально позавтракать, но нет никаких сил сидеть вместе с Викочкой за одним столом. Мне надо все переварить. Дурацкий каламбур, учитывая, что я осталась без завтрака. — Юль, ты тут? — я вхожу в архивную без стука. Юлик сидит за столом и, как всегда, что-то строчит. Нос испачкан чернилами, стол завален свитками, бумагами и какими-то обрывками карт. Творческий беспорядок — так он это зовет. — Нет. Я уплыл в позавчера, — отзывается он, не отрываясь от писанины. — Сегодняшний день мне не понравился. Слишком кривой. — Может, тебе чем-то помочь? — я присаживаюсь на стул в углу, пожевывая бублик. — Может, — кивает Юлик. — Прекрати привлекать крыс и тараканов. Я едва восстановил Хроники за прошлый год. — Прости, — я торопливо запихиваю в рот остатки бублика, стараясь не крошить. — Грань простит, — отвечает он, обмакивая перо в чернильницу. — Почеши мне спину, пока я пишу. А то мысли застревают. — Да ну тебя! — я встаю со стула и подхожу к столу. — Чего ты тут пишешь? — Вчерашние Хроники, — Юлик высовывает кончик языка, старательно прописывая ровные буковки на пергаменте. — Разговор Хранительницы и внешнего носителя. — Ты что, их подслушивал? Дай почитать! — я тянусь к пергаменту, но он быстро шлепает меня по руке, мешая схватить листок. — Ай! Больно же! — Я никогда не подслушиваю, — с самым оскорбленным видом заявляет Архивариус. — Все приходит в образах и смыслах. Я не слышу. Я вижу. — Ну Юль, — начинаю канючить я, подпрыгивая рядом. — Ну пожалуйста! Хочешь, я тебе помогу рассортировать бумаги? — Не хочу. Ты все запутаешь, — Юлик ставит точку и откладывает пергамент в сторону, чтобы чернила просохли. — Ты пришла за ответами. Спрашивай. Пока я не передумал. — Что мне делать? — выпаливаю я первый же вопрос, который появляется в голове. — Вопрос неправильный, — отвечает Юлик, подперев щеку рукой, и блаженно улыбается. — Надо спрашивать, кем тебе быть. Тогда и «что делать» станет ясно. — Кем быть… кем быть… — бормочу я, призадумавшись. — Ну, допустим. Это понятно. А с Максом-то что будет? — С ним будет то, что ты решишь, когда поймешь, кем тебе быть, — ровным голосом отвечает Юлий. — Ты пришла спросить об очевидном? — Нет, — я начинаю нервничать и прикусываю щеку изнутри, чтобы немножко успокоиться. — Нужно ли его возвращать? Может, лучше отпустить? Он чужой. Опасный. Вдруг он все разрушит? — Чужой — это когда сердце молчит, даже если все остальное рвет глотку. Слушай сердце. — Для чего он нужен Дому? — я решаюсь задать вопрос, ответ на который услышать страшнее всего. Страшно услышать «не нужен». Страшно понять, что нужен только мне, а все остальное — всего лишь дурацкая фантазия. — Он — вестник перемен. Он — зов. Без него все потонет в привычном болоте. А с ним река выйдет из берегов. Ты любишь плавать, Ангелина? — Не понимаю ни-че-го! — я хватаю Юлика за руку и крепко сжимаю теплые пальцы, перемазанные чернилами. — Что значит — выйдет из берегов? Что случится, если я его не верну? — Этот Дом потерял многих. Фанни стала гнилью. Он может стать пустотой, — меня передергивает. Началось. Фанни — это сестра моей бабки Фаины. С ее гибелью Поля начали гнить. Гнило все, от садовых скамеек до денег в сундуках. Ее смерть свела с ума нашего деда Бенедикта, который женился на Фаине, надеясь, что она сможет заменить ему ушедшую слишком рано любовь. — Почему он станет пустотой? Если он нужен, то для чего? — меня начинает бить мелкая дрожь. — Трещина. Он — трещина. Через них проникает свет, — Юлий стряхивает мою руку и придвигает к себе один из свитков. — Иди. Делай, что должна. Мне больше нечего сказать. Вестник перемен. Зов. Свет. Я пока не понимаю, что все это значит. Понимаю только, что обязана его вернуть. Или хотя бы попытаться.

***

Три дня. Три чертовых дня я, как полная дура, с утра до вечера таскалась по лесу с Марой, пытаясь найти его избу. Куда бы ни сунулась — везде только густые заросли да бурелом. За эти три дня я успела и платье порвать, и комаров на себя нацеплять — все теперь зудит, да напоследок еще и в крапиву упала. Вернулась домой вся взъерошенная, злая и адски голодная. — Ну как? Все снова без толку? — Вика встречает меня в прихожей с презрительной усмешкой и отцепляет от моего платья комок репейника. — Отвали, — я обхожу ее, специально задев плечом, и бреду в столовую. Сил нет даже душ принять. Сначала поесть. На столе уже исходят паром тарелки с густым, наваристым грибным супом. Рядом — корзинка с еще теплым хлебом с хрустящей корочкой и глиняный горшочек со сметаной. Я плюхаюсь на стул, хватаю ложку, накладывая в суп побольше сметаны, и засыпаю всю эту аппетитную картину свежей зеленью. — Ангелина, руки! — вздыхает Вика, садясь рядом. — Ты вся грязная, как свинюшка! — Больше грязи — шире морда, — мычу я с набитым ртом и с удовольствием откусываю хрустящую краюшку. — Ешь смело, ты теперь почти шампиньон, — Юлик на другом конце стола с упоением вылавливает из супа кусочки грибов и картошку. — Грибы тоже любят грязь. — Да отстаньте вы от меня, — я кое-как вытираю руки салфеткой и, скомкав ее, швыряю в хихикающего Юлика. — Микробов больше нет. Я их раздавила. — И даже следов никаких не нашла? — Вика от меня не отлипнет, пока все не разведает. — Никаких. Пустота, — я наливаю себе ягодный морс в большой стакан и жадно пью большими глотками. — Как будто он свою избу собрал и куда-то перенес. Я даже поляну найти не смогла… Вика и Юлик многозначительно переглядываются, пока я продолжаю уплетать суп за обе щеки. — Что? Говорите уже, — я не выдерживаю этих переглядок. — Ты думаешь?.. — Вика с сомнением смотрит то на меня, то на Юлика. — Я знаю, — Архивариус придвигает к себе кувшин с морсом. — Отвод глаз. — Вы о чем? — я хмурюсь, не понимая, что происходит. Из кухни выбегает Еремей. — Какой такой отвод? — Скорее всего, он поставил защиту, — поясняет Вика, принимая из рук Еремея бокал вина и тарелку с сыром. — Отвод глаз — когда ходишь вокруг, а главного не видишь. — И что делать с этим? — хлеб сегодня какой-то невозможно вкусный и я тянусь за вторым куском. — Можно взломать, — предлагает Вика, отпивая вино. — Хочешь, пойду с тобой? — Ну уж нетушки, — я обгрызаю хлебную корочку, оставляя мякиш на потом. — Ты уже натворила дел. Меня начинает крыть злостью. Вот так ты, значит. Мало того, что сбежал, не поговорив, так еще и дом обнес защитой, чтобы я даже не пролезла. Трус, не иначе. Только я тоже не пальцем делана. Найду способ. — А что, если он уже убежал из Полей? — спрашиваю я и против своей воли ощущаю, как грудь наполняется неприятным холодом. — Не убежал, — усмехается Вика, закидывая в рот кусочек сыра. — Я бы узнала. — Как? — родная сестра удивляет меня все больше с каждым днем. Даже не знаю, хорошо это или плохо. — Если он пересечет границу со Вторыми Полями или с Перепутьем — мне сообщат, — ее глаза блестят неведомой мне до того угрозой. — Связи, Ангелина. Важно налаживать связи. — Ты меня пугаешь, — честно говорю я, скатывая хлебный мякиш в тугой комочек. — Так и должно быть, — Викочка пожимает плечами и делает еще глоток вина, перекатывая его во рту. — Власть иным путем не получишь. — Ага… — я решаю не реагировать и откусываю кусочек от хлебного колобка. — И все же, как его найти? Или выманить? — Ищи его там, куда приведут его потребности, — подает голос Юлик. — Идеальная ловушка — та, в которую мышь бежит, думая, что это спасение. Я замираю на несколько секунд, переваривая сказанное. Потребности. Еда. Ему нужно что-то есть. В город он вряд ли сунется в эти дни, а значит… — Пруд! — восклицаю я. — Не будет же он сидеть голодным! Там и яиц можно набрать, и уток настрелять, и рыбы наловить. Мы с Марой вокруг этого пруда много раз проходили, но особо не приближались. Я даже не думала искать его там. — Бинго! — Юлий допивает бульон прямо из тарелки, игнорируя ложку. — А ты не совсем безнадежная. — Ой, ну тебя нафиг! — я подскакиваю с места, окрыленная настолько, что хочется прямо сейчас оседлать лошадь и выехать на его поиски в ночь. — Ангелина, даже не вздумай, — угрожающе произносит Вика, безошибочно улавливая мой настрой. — В душ и спать. Я тебя никуда не отпущу. — Какая же ты душная, — стону я, падая обратно на стул, хоть и понимаю, что она права. Ночью, в такую темень, он туда точно не пойдет. Из кухни появляется Пахом с подносом и расставляет перед нами тарелки с ягодным пирогом и чашки с травяным чаем. Я вдыхаю аромат свежей выпечки и все мысли о том, что мне нужно срочно вернуться в лес, улетучиваются. — Вот надо оно тебе, скажи мне? — Вика решает изменить своей привычке не ужинать и все же берется за вилку, отламывая кусочек пирога. — Я должна с ним хотя бы поговорить, — упрямо отвечаю я, не глядя на нее, и угрюмо жую пирог. Да, я злюсь. Да, мне неприятно и хочется послать его ко всем чертям за такую выходку. Но я не могу просто взять и забыть про это все и жить дальше, как ни в чем не бывало. Не могу я забыть эти горячие руки, что заботливо застегивали мои пуговицы и прижимали к себе. Не хочу забывать этот поцелуй со вкусом яблок и корицы. — Ну, поговоришь ты, а дальше что? Уговоришь вернуться? — Может, и уговорю, — сдаваться я не намерена. — А если не получится? — Викочка, видимо, тоже. — Тогда… — я застываю на несколько секунд, прокручивая в голове возможные варианты. — Тогда делай с ним, что хочешь. Жестоко, да. Но Макс — потенциальная угроза для всех нас. Я не имею права пустить все на самотек. Надеюсь, он меня поймет. Очень надеюсь.

***

— Ты представляешь?! Ему — целый дом, книги, еда, одежда, мастерская — а он еще спрашивает: «А какая мне выгода?» Да какая тебе еще выгода, черт тебя подери, ты что, князь московский? — восклицаю я, направляя Мару в сторону Дома. Мара мне, конечно, ответить не может, но ее упрямое фырканье для меня все равно что ответ. — Может, я сейчас совершаю огромную ошибку, но Юлик же не просто так сказал про свет, — я продолжаю размышлять вслух. — И про перемены. Юлик никогда не ошибается. Мара тихонько ржет и чуть взбрыкивает, от чего я подпрыгиваю в седле и взвизгиваю, вцепляясь в поводья обеими руками. — Эй, ты чего! Ну да, да, конечно, я тоже хочу, чтобы он вернулся, — удивительно, как тонко она меня чувствует. — Но вообще-то я все еще обижена. И на него, и, между прочим, на Вику! Если б она не влезла, нам бы с тобой не пришлось четыре дня таскаться по этому проклятому лесу. Мара снова ржет и кивает головой, словно соглашается с моими словами. Я улыбаюсь и похлопываю ее по мускулистой шее. Смешно подумать, что единственная, кто кивает мне в ответ, — это лошадь. Ну и ладно. Мне и этого хватает. — Нет, так просто я его не прощу, — решаю я. — Пусть понервничает. Тоже мне, герой-любовник — поцеловал и исчез! Пусть знает, что такое Матриархат! Мы наконец въезжаем в ворота Дома и я шепчу, склонившись к ее уху: — Только никому не говори. Будет наш секрет. Я, наверное, и правда сошла с ума, если секретничаю с лошадью, и эта мысль заставляет меня засмеяться во весь голос. Да и пофиг. Все равно я в этом Доме такие мысли никому не доверю. Пусть хотя бы она знает. — Какая-то ты подозрительно довольная, — Вика встречает меня в прихожей и пристально разглядывает с ног до головы, словно ищет повод отправить меня в ванную до того, как я снова в грязном платье припрусь в столовую. — Нашла? — Нашла, — я скидываю туфли и с удовольствием надеваю мягкие тапки. — И? — Вика складывает руки на груди и смотрит на меня с таким выражением лица, как будто я ей денег задолжала. — И… много будешь знать — скоро состаришься, — я показываю ей язык и проскальзываю мимо, направляясь в свою комнату. Почему-то я не могу всерьез злиться на Викочку. В конце концов, я знала, что она так поступит. Может, так и надо было. Может, нам всем нужно было понять, кто есть кто. Уверена, у Макса там тоже мозги набекрень. Не знаю, вернется ли он, но после нашего разговора и поездки по Полям мне стало намного легче. Даже если он не придет, я буду знать, что сделала все возможное, чтобы его вернуть. Немножко тревожно, конечно — что будет с Домом, если он решит не возвращаться? Вдруг Юлик прав и без него мы погрязнем в болоте, что бы это ни значило? — И что, ты оставишь родную сестру без подробностей? — Вика неотрывно следует за мной и бесцеремонно врывается в мою спальню. Я устало вздыхаю. Не подозревала, что она такая липучка. — Да какие подробности? — я стаскиваю с себя платье и выуживаю халат из гардеробного бардака. — Нашла его на пруду. Все, что хотела — сказала. Обратно позвала. Вернется или нет — его дело. — Вернется, — в ее голосе как-то слишком много уверенности. Даже бесит — нафига тогда было его провоцировать? Желание запустить в нее подушкой возрастает в тысячу раз. — С чего ты это взяла? — Я говорила это и повторю — если ты захочешь, он вернется. Если позовешь — пойдет за тобой, — во взгляде Вики нет ни толики насмешки, она смотрит серьезно, не отводя глаз. — Просто поверь. — Давай я скажу, что верю, а ты свалишь отсюда и дашь мне отдохнуть? — все тело гудит и ноет, и ужасно хочется полежать в горячей ванне, а потом упасть лицом в подушку и вырубиться. — Я устала, Вик. Попроси Еремея принести мне чаю и пожевать чего-нибудь. — Отдыхай, — она кивает и исчезает за дверью. Я остаюсь одна. Выдыхаю. Решаю ни о чем не думать — просто дать себе время. Прийти в себя. И ждать света, что пробьется через трещины.

***

Я, конечно, тот еще дебил, если думал, что она меня не найдет. По правде говоря, где-то в глубине души мне очень хотелось, чтобы она меня нашла. Я просто не думал, что разговор выйдет вот таким вот. Какой-то бред, в самом деле. Чернокнижник и бесовод — и вдруг станет тем, кто принесет с собой свет? После ее ухода я даже про еду забыл и просто вернулся в избу, абсолютно ошарашенный и потрясенный. Я вообще на это все не рассчитывал. Ни на то, что познакомлюсь с кем-то из пресловутого Клана, ни на то, что меня в него будут так настойчиво заманивать. Есть в этом свои плюсы, я не спорю — денег у них, судя по всему, куры не клюют, а значит, всегда буду сыт и одет. К Границе, опять же, появится практически официальный доступ. И Ангелина… Черт. Мне стыдно признать, что какая-то девчонка, которую я толком и не знаю, вскружила мне голову настолько, что я уже почти готов бросить все, предать все свои убеждения и пойти за ней, просто чтобы быть рядом. Она, хоть и окруженная с детствами слугами, сестрой, да еще этим странным Юликом, какая-то невозможно одинокая и никем не понятая. Я не то чтобы ловелас, да и первым парнем на деревне никогда не был, но привлечь девчонок для меня никогда не было проблемой. Стоило лишь продемонстрировать какой-то дешевый трюк, вроде оживления завядшего цветка на ладони или выдать какое-то мелкое предсказание будущего, которое легко считывается по энергии человека — так они тут же таяли. Такую же, как Ангелина, попробуй удиви. Я помню тот миг, когда меня наконец выдернуло из кошмара воспоминания. Ее горящие глаза, наполненные слезами, и легкий травяной запах ее волос, которые я гладил, собирая последние силы. Волосы ее струились меж моими пальцами, как шелк, и казались самым материальным и настоящим, чего я когда-либо касался. Вкус ее губ — ягодный и сладкий — смешивался с яблоками и корицей и сносил мне башню покруче любого ритуала. Я, кажется, впервые за долгое время не хотел ничего предугадывать или контролировать — просто хотел утонуть в этом вкусе, в ее дыхании, в том, что она живая и рядом. И плевать, что это может быть ошибкой, плевать, что завтра все рухнет — тогда было только это касание, ее губы и мои руки, держащие ее так, словно, стоит мне отпустить, я снова провалюсь туда, где кровь, крик и тьма. Я ей жизнью обязан, вообще-то. Можно сколько угодно вертеть носом и пытаться строить из себя всезнающего колдуняку, но факт остается фактом — она меня спасла. Даже думать не хочу, что было бы, останься я в том воспоминании еще хоть ненадолго. И еще одна вещь меня греет. Нет, не так. Не просто греет, а током херачит прям в мозжечок — то зелье, что она варила, не получилось бы, не будь она влюблена. Я ей об этом говорить не стал, но она, наверное, и сама это поняла, когда добавляла свою кровь. Кровь живого любимого. Глазищи ее, зеленые, как весенняя трава, до сих пор всплывают передо мной, стоит лишь прикрыть веки. Есть в них что-то такое, чему сложно сопротивляться, что притягивает и не отпускает, как огонь, на который летит мотылек, даже понимая, что сгорит. Я могу сколько угодно убеждать себя, что мне плевать, что я сам себе хозяин и никому не обязан, — но стоит вспомнить ее глаза, и все эти слова рассыпаются в пыль. Глаза ее — мой якорь и мой приговор. Даже злиться на нее не могу за то, что она все Вике рассказала. Просто хочу больше никогда не видеть боль в этих глазах. Надо возвращаться. Что бы там ни происходило — я хочу быть рядом. Если что-то пойдет не так, я всегда смогу уйти. Я начинаю метаться по избе, как загнанный зверек, думая, что же взять с собой. Еда там не понадобится. Ингредиенты для зелий тоже. Но, поразмыслив, все же закидываю в мешок пару редких травок — цветок папоротника и остатки корня мандрагоры. Пригодятся. Даже если у них все это есть — лишним не будет. Готовые зелья тоже беру — они, очевидно, варят какую-то хрень. Хотя бы пополню аптечку нормальными снадобьями. Последним закидываю шкатулку с бабкиным золотом — то, что от нее осталось, пару перстней да серьги. На черный день. Ну, а больше-то у меня и нет ничего. Котелки, подушки да всякую бытовую ерунду туда точно тащить не стоит. Вот нож свой любимый возьму. И травы срезать, и ингредиенты измельчать — на все сгодится. Вот и весь мой нехитрый скарб. Ночь пережду — и в путь.