To paint with agape

Хотела ли Гидеон Харрохак Нонагесимус? Пиздец. Да нет, конечно. Сексуальна ли Харрохак Нонагесимус? Помилуйте, никогда. Планировала ли Харроу жестоко, уламывающе затащить её в постель? Да она скорее сожрёт свои чётки, будет хрустеть ими, изламывать зубы, издохнет с презренным «Гидеон уродка» на губах, чем поцелует Гидеон Нав. Её губы скорее отсохнут. Её рот склеится и больше никогда не раскроется в сторону Гидеон. И это могло бы звучать как план. Переспали ли они? Да. Боже. Да.

***

В Первом Доме скучно, окей? Здесь всё разваливается, гниёт и трескается, а ещё здесь ужасно нудно. Гидеон делала всё. Она преследовала скелета-прачечника, она болтала ногами в дурацком солёном бассейне в самой забытой части замка (Для кого его такой построили? Если кому-то вдруг захочется потрахаться и душевно поболтать? Мда. Жить с Харроу в одной комнате определенно имеет свои последствия), она десяток раз перелистала грязные журнальчики и поработала на них правой рукой. Она устала, сил просто больше нет, спорить с Харроу. Гидеон знала, что её терпение не вечно. Оно умирает, медленно, мучительно изъедается. Подгнивает. Они жили в одной комнате. До этого они жили на одной планете, и это уже было равносильно напряжению в сердце ядерного взрыва, медленному и горячему. Но поместить в одну комнату, в пару квадратных метров, запирающихся на ключ, — так не мог издеваться даже Крукс. Сама вселенная не посмела бы так крупно проебаться. А вот Гидеон смогла. Честно, Харроу редко ночевала в их комнате. Она вообще редко спала, и явно делала бы это ногами к потолку, укрывшись своей преподобной мантией, если бы не её желание походить на нормальную человеческую разумную жизнь. Но когда Харроу спала, она делала это с особым изяществом. Она хлопала дверью, проскальзывала мимо подстилки Гидеон, на которую сместила её, и заваливалась на свою кровать. Она спала компактно. Бережливо, экономно. Не тратила энергию на существование, не тратила пространства. Но честно — поебать. Гидеон всё равно спит на дурацкой кушетке у её ног. У Гидеон и раньше были подозрения, но только оказавшись тут, среди всех остальных Домов, она поняла: Девятый Дом это чёртов целибатник. Пока принцесса флиртует со всеми живыми. Пока шестой ходит с фамилией Секс, она обязана молчать про свои журнальчики. Пока третья шутит про накаченную задницу Гидеон, той предписывается гневно отводить взгляд и бормотать про опущенные нравы. Потому что грех. И Гидеон могла бы дать себе волю только теперь, среди других Домов. Если бы Харроу не пялила своими глазами, пустыми, чёрными зрачками. Сожрёт. Выжрет до души и не вспомнит. Но Гидеон хорошая рыцарка, послушная. Лучшая в своём исполнении. Наверное поэтому ей скучно. Ей пиздец как скучно. Она долго думала, чем ей себя развлечь. Она, типа, была мастерицей в этом; восемнадцать лет в Девятом Доме и всё такое. Ну, по мелочи. Сожительство с Харроу давало ей новое хобби. Смотреть журнальчики было отдельным наслаждением. Но слушать как Харроу заваливается на свою кровать, ворчит на уколовший её журнал и проклинает Гидеон Нав... Это стало забавнейшим ритуалом. Девятому Дому стоит поучиться у Гидеон. Не молитва в двенадцать дня, сжимая чётки меж пальцев, — секс-журнальчик, врезавшийся в бок. В темноте, Гидеон вновь слышит шипящее «Нав, извращенка». И улыбается. — Спокойной ночи, моя Призрачная смерть. Харроу долго молчит. Когда наконец разлепляет губы, заставляет язык ворочаться, Гидеон слышит тихое, сочащееся ядом: — Ты жалка, Нав. — И этим ртом ты целуешь свои чётки? — Этими руками я придушу тебя. — М-м, — глубокомысленно издаёт Гидеон, оценивая, настолько ей нравится идея Харроу. — А знаешь, что я сделаю этими руками? Она поднимает руку так, чтобы Харроу имела на неё лучший обзор в ночном сумраке Первого Дома. Намекающе делает несколько движений пальцами и напрягает бицепс. Чувствует, знает — Харроу приподнялась, чтобы посмотреть. — Ты, и твои руки, и твои бицепсы... Да надень ты уже рясу, хватить позорить нас! — Мда, позор это то, что у меня единственной в Доме есть такие пушки, — сладко шепчет она. Приторно. Зубы, нанизанные на ниточку на шее Харроу для её некромантских делишек, наверняка свело. — Знаешь, что... — бормочет Харроу. На секунду она непривычно замолкает, словно выискивает ответ. — Да ты... подохнешь девственницей. И Гидеон требуется перезагрузка. — Да твой рот только чёток и касался, заодно и присох к ним. — Рот свой закрой, — шипит она. Страшно... — Да единственная женщина, которую ты трогала, это ссыпящаяся Агламена. — Это неважно. — Это грустно. Вдруг Гидеон понимает, что её некромантка стоит перед ней. Она сделала это бесшумно, как всегда. Её злое лицо заставляет губы Гидеон приоткрыться. Словно впервые видит эти искрящиеся злобой глаза. Харроу долго молчит. По сравнению с тем, как быстро она обычно придумывает ответ и тут же его выплёвывает, она, кажется, становится бессмысленным скелетом. — Если ты не закроешь рот, — угрожающе начинает она. — то я сделаю так, что ты всё-таки подохнешь девственницей. И проблема в том, что Гидеон на это совершенно нечего ответить. — Так сделай, — выдавливает она, и чувствует, как давление это ломается. Пресс изламывается, искривляется. — сделай так, чтоб ты больше этого не слушала. И Гидеон не думает дважды. В этот момент она понимает: лучше бы Харроу убила её. Лучше бы она освежевала её, лучше бы глумилась над её трупом пред всем Домом и вызывала дух Гидеон до конца своей жизни чтобы рассказывать ей свои некромантские штуки. Но Харрохарк Нонагесимус делает намного хуже. Она наклоняется и целует её. Метко, зло, вкрадчиво. Харроу целует её, и Гидеон чувствует, как губы черствеют, пропитываются этим гнусным харрохаковским презрением. Неловко двигает губами в ответ. Знает — будет отмывать губы, зло смотря в зеркало над раковиной. Будет тереть яростно, безнадёжно стараясь убрать чувство губ Харроухак Нонагесимус. Знает. И продолжает целовать. Она метит губами по скуле, и чуть не издаёт звук удивления: Харроу спит без размалёванной рожи! До этого, если ей и удавалось застать спящую Харроу, то на плече Гидеон оставался белеющий алебастровый след от щеки. О нём они обе предпочитали умалчивать. Она обцеловывает её щёку, потому что никогда ещё в жизни Гидеон Нав ещё не имела шанса коснуться лица Харрохак Нонагесимус. Никогда она ещё не касалась её щеки так колеблюще, с таким смятением. Она вновь мажет губами по тонким губам Харроу, и это — смерть. Губы Харроу были мягки по сравнению с тем, что представляла себе Гидеон — твёрдые, колючие, крошащие всё под собой прессом. Но в реальности они оказались тонкими. Холодными. Перед сном Харроу ела что-то острое. Следующее, что понимает Гидеон — Харроу ужасно целуется. Это было даже хуже, чем она представляла. Губы её некромантки с напором старались сжать губы Гидеон и двигались так, словно Харроу окоченевший труп, неспособный на бо́льшую мобильность и словестность, чем «Нет, я умею сосаться и сейчас я тебе это докажу». «Это угроза». «Ты это доказательство не переживёшь». Это было ужасно. Это было так уродливо. Гидеон отпрянула со смехом, криво зарождающимся в груди. Она зачарованно смотрела, как глаза Харроу сужаются, а губы искривляются во что-то, что Гидеон явно нужно наклониться и поцеловать. — Это было смешно, — шепчет Гидеон. — Так было написано в книге. — Знаешь, что было написано в моей книге? Харроу предсказуемо закатывает глаза. Харроу предсказуемо хватает подбородок Гидеон. Харроу так предсказуемо, так беззаветно бормочет, что Гидеон Нав — дура. Харроу пытается потянуть Гидеон вниз, метя своими губами в её, и это — пиздец. — Попробуй нежнее, — бормочет Гидеон, и её язык еле поворачивается. — Я запихну твою нежность тебе в... — Надеюсь, ты не говоришь так всем девушкам перед сексом. Харроу закатывает глаза и наклоняет её голову, сталкиваясь с ней, разрушаясь, измельчаясь о грубые склоны. Чувствует — если будет говорить много, то накроет. Смоет. И Гидеон долго будет дрейфовать. — Раздевайся, — бормочет Харроу и хмуро тянет на себя ткань одежд Гидеон. — Чего? — слабо отзывается та, и сердце ухает вниз. Незапланированно. Против правил. — Раздевайся, говорю, — отвечает она. И получается уже не так уверенно. Теперь уже побито. Лицо её рассекают морщины сомнения, и Гидеон редко может видеть, чтобы мысли Харроу так явно прописывались прямо на её лбу: «К чёрту я это ляпнула» Поэтому Гидеон сразу, без сомнений, стаскивает с себя необъемные одежды Девятого Дома. Харроу раздражённо выдыхает на это, понимая, что теперь придётся делать так же. Монета за монету. Снятые трусы за снятые трусы. Она позволяет костяному корсету опасть и неприкаянно отпрягает, когда Гидеон осторожно прикасается к её подолу. Ряса Преподобной Дочери длинна. Гидеон почти путается в её подоле, а после путается в том, чтобы нормально вытащить руки Харроу из рукавов, и всё это глупо, неловко, так нелепо... Харроу поджимает под себя ноги, одновременно старается подтянуть их к груди и смотреть на Гидеон смертоносным взглядом. — Ноги раздвинь, — бормочет Гидеон. Пялит между худыми ногами своей некромантки — тощие, костлявые. Не нужны ей эти кости и зубы в ожерелье, думает Гидеон. Больше никаких мыслей в пустой голове не возникает. Харроу старается смотреть презрительно, выдавливает из себя ненависть прессом — и сдвигает ноги. Галерея закрыта. Лавочки больше не работают. — Ты чё собралась делать, — хрипло выплёвывает она утверждением. — Не знаю, — Гидеон старается пожать плечами так, словно отказ не разрушит её недельную карьеру первой рыцарки. — А что было в твоей книжонке? — Её выжрали книжные черви, — «вместе с твоими мозгами,» — явно не договаривает она. — О, то есть это даже не «она развалилась в моих руках от тяжести столетий, что она несла на себе»? — Если тебе хочется оскорблять знания Дома, который дал тебе всё... — То я сделаю это тут, — хмыкает Гидеон, кладя ладони на колени Харрохак, чуть раздвигая их. Это получается не властно и не уверенно, как ей хотелось, — получается так, словно её вновь заставляют шептать молитвы на Девятой и она вновь возносит руки к небу. Харрохак податливо разрешает раздвинуть себя, практически шипит, почти пенится. Гидеон думает, что знает определение сексуальности. Это обнажённый участок кожи, кокетливо выглядывающий из-под одежды. Это дорожка волос, уходящая под ткань трусов. Это кокетливая улыбка, которая заставляет задуматься — прячется ли под ней краснеющий стыд или желание животно сбросить всю одежду в порыве страсти. Ну. Это краткое содержание статей из журнальчиков. Харрохак Нонагесимус не соответствовала ни одному из пунктов. Она даже не старалась — а если бы и пыталась подобраться к этому, то это было бы похоже на ползанье умирающей посреди пустыни. Харрохак Нонагесимус была противоположностью сексуальности. Харрохак Нонагесимус была лучшим примером того, почему Девятая — рассадник целибата. Харроу была ужасна. Харроу была настолько ужасающа в своём образе сдвинутых ног и рук, которые поправляют лямку топа. Чёрного. Правда, Гидеон думала, что на груди она носит кости. — Задницу подними, — сбито шепчет Гидеон, а Харроу недоверчиво остаётся сидеть. Рация не отвечает. Рацио же отказало давным-давно. — Чё ты делать собралась, — вновь выплёвывает утверждением. «Чё ты делаешь, продолжай». — Смотри, — заговорщецки шепчет она. — Я сниму с тебя твои королевские трусы. Засуну в тебя пальцы. Ты вся сладко кончишь мне на пальчики. А потом тебя уволят с поста Преподобной дочери потому что покров целибата будет сломан. — Да, нет, да, нет, — говорит Харроу в ответ. — В жопу себе пальцы запихни. — А... — Не смей ничего сувать в меня. Это больно. — М, — глубокомысленно тянет Гидеон растерянностью. — Ага. Угу. — Не пяль. — Я могу съесть тебя. — Я тебе съем. — Оу, моя теневая властительница, я рада, что ты предлагаешь такой щедрый жест, — подмигивает она. — Надеюсь, ты оставишь мне хотя бы мою душу. Или оставишь её себе на обед. Как насчёт супчика? Харроу закатывает глаза, и это так по-харрохаковски, так гибридно и так мерзко, что Гидеон сразу же думает о том, как Харроу будет закатывать глаза, когда её настигнет оргазм. И, о, Гидеон проследит за тем, чтобы настиг, чтобы выслеживал и охотился, чтобы Харроу выдохлась и не могла больше вымолвить ни слова о том, какая Гидеон тупая и вообще «Гриддл, закрой свой дурацкий недумающий рот...». А Гидеон не закроет. Гидеон покажет, каким молитвам она обучилась на Девятой и как хорошо она наработала их языком. Гидеон не отводит взгляд от её глаз, когда опускает голову к груди Харрохак. И она не знает, что делать. В её журналах женщины могли быть мускулистыми, они могли быть рельефными — такими, что сразу понимаешь, где трогать, потому что те заранее показывают всё, на что может упасть глаз. Женщины могли быть мягкими, «жамкательными», как думала Гидеон в ночи, представляя эту большую, идеально круглую грудь — такая, какая не поместится в руке. Такая, какой у Харроу нет и даже близко не будет. Гидеон долго смотрит, напряжённо пялит. По крайней мере, Харроу так точно кажется потому что она презрительно хмурится. Руки сходятся на её груди, а ямочка на губе изгибается. Так. Гидеон не это хотела натворить. — ...Харроу, — шепчет она и в ответ вслушивается в полную тишину. — Ладно, да, слушай... — Слушать тебя — это пропарывать свои мозги тяжёлой порнухой. — Во-первых — ого, я не думала, что ты знаешь такие слова, а во-вторых... Э-э... Полагаю, у меня тоже нет таких сисек? У Агламены тоже, кстати. — Во-первых, ты погрязла в мерзости, Нав... — Возможно, журнальчики пиздят, — склоняя голову на бок заявляет Гидеон. Признавать больно. Щемяще. — Возможно, мне и не стоило ожидать чего-то от тебя, потому что и так всё было понятно с твоими сись... Харроу пинает её пяткой. Это было слабо. Гидеон прекрасно знает, что обычно некромантка способна на большее. А тут... Смягчилась. Стала жамкательной. Словно её коснешься, и та податливо поддастся, а костлявый бок прогнётся. Оставит на себе горящие вмятины от рук Гидеон. Изломается. Не пожалеет. — Мне нравится то, что я вижу, — бормочет Гидеон так, словно это самая отвратительная вещь, которую она могла сказать. Самая проникновенная в своей мерзости. И Харроу чувствует — проникает. Цепляется неприкаянно; цепляется и не отпускает. — Сделай это быстро, — низко говорит Харроу и молча укладывается на кровать. — О, нет, быстро не получится... — ухмыляется Гидеон. — Я отсмакую тебя, детка. Харроу смотрит на неё серьёзно, и это было бы даже страшно, если бы не её вздымающаяся грудная клетк. — Быстро, потому что иначе не успеешь до того, как полетишь с кровати. — О, ты думаешь, что доставишь мне такое неземное удовольствие? — мычит Гидеон. — Я думаю, что лететь из окна до земли будет чертовски долго. — А знаешь, что я думаю?.. И знает — не умеет. Не умеет Гидеон Нав думать. Не передалось ей это, может, генетически, может, долбоёбски. Кто знает, от кого она такого понахваталась. Она неловко ползёт по кровати, большой, некромантской, застеленной лучшими простынями, которые даже Харроу не видала в Дребуре. Они комкаются. Её колени продавливаются в матрас, когда она останавливается перед Харроу. — Осторожней. — Ты дрожишь, — шепчет Гидеон. — А ты рот заткнуть не можешь. Гидеон закатывает глаза. Она-то может. И Харроу это понравится. Наверное. — Итак... — беспомощно тянет Гидеон вместе с тем, как тянет вниз трусы Харроу. Та осторожно позволяет и тут же сводит ноги. Смотря на это, Гидеон тоже захотелось сжаться и не показывать себя Харроу. — Ну? Гидеон неловко прикидывает, что будет более неловко: смотреть Харроу в глаза, в сиськи или между ног. Решает, что первое она делала уже миллиард раз за свою жизнь, второе — один, а вот последнее всё ещё жжётся предвкушением. И Гидеон смотрит. Ага. Ага-а. Что ж. Одно Гидеон могла сказать точно: у Харроу была вагина. Она мельком смотрит на чёрные кудрявые волосы, быстро кладёт свой взгляд ниже и понимает — не поднимет. А ещё она понимает, что Харроу мокрая настолько, что и вглядываться не надо; но Гидеон решила отнести этот вид к списку своих особых новеньких фетишей. Чувствует — щёки краснеют. Липуче. Горяще. Обжигающе. Но она слишком долго разглядывает, и Гидеон кажется, что Харроу ждёт чтобы она вынесла вердикт. — Ты здесь как розочка, — отупело выпаливает Нав. — Да, розочка, знаешь. Тёмненькая, с розовой сердцевиной. Ядовитая. Пережуёт и выплюнет. — Не буду я ничего жевать. — Ты — нет. — Вагина тоже. — Привередливая мадам Вагина, — закатывает глаза она, словно не сказала самую ужасную вещь на свете. — Ну-с, месье Клитор? Где вы, товарищ? — Я ненавижу тебя. — О, ты говоришь, что хочешь чтобы я коснулась этих сладко истекающих влагой?.. — Как-то тебя неправильно учили работать языком, — выдыхает на вдохе Харроу. — Думаешь? — ухмыляется Гидеон и размашисто целует колено Харроу. Та вздрагивает от тёплого прикосновения и хмурится. Значит понравилось. Она не смотрит на щёки Харроу, краснеющие в тёмном свете. Она не смотрит и на её губы, подрагивющие и изгибающиеся. — Попросить не хочешь? — шепчет Нав. — Хочу, чтобы ты подошла ко мне, приблизила своё лицо к моему, близко, знаешь, чтобы я чувствовала твоё дыхание... А потом ты бы получила сладкого пенделя и вылетела отсюда. — Сладкого... — Гидеон смакуют слово на языке. — От тебя всё что угодно, моя ночная богиня. Харроу морщит нос, но тут же приходит в состоянии нежной смерти — её рыцарка целует её колени, спускается губами к голени и прижимается губами там же. Харроу ёрзает. В животе неприятно покалывает, но это не впервые, когда она смотрит на Гидеон Нав. Это даже привычно. Ей приходится свести ноги потому что кажется, что пялят все: и Гидеон, и кости, и стены. У всех есть уши. И только одна говорит чушь. Нав даже не расстраивается сведённым ногам. Она довольно улыбается на реакцию Харроу и, опираясь на руки, нависает над ней. Бицепсы. Чёртовы бицепсы Гидеон Нав. — Я и так всю жизнь получала от тебя пендели, — хмыкает Гидеон. — этот хотя бы будет сладким. Её палец касается соска Харроу, тёмного, маленького и твёрдого. Сжимает, как делали в журнальчиках и как она делала сама себе. И Харроу думает, что такие действия не должны согласовываться со словом «пендаль». Хотя Нав никогда ничего с ней не согласовывала. Харроу даже нечего ответить, и она только глишь глотает воздух. Тянется к губам Гидеон и глотает дыхание с них. Крадёт. Гидеон глупа. Гидеон настолько доверчива в своей сущности, что Харроу крадёт всё, и ей только и остаётся, что смотреть на свою рыцарку, тяжело глотая воздух. Харроу ненавидит эту преданность. Эти тёплые пальцы на её груди, этот взгляд жёлтых глаз, растекающихся зрачков. Эти руки, которые несли её до кровати, эти бицепсы, которые напрягались, когда она поднимала меч ради неё. Уродливо. Ужасно. Гидеон касается зубами её соска, и... Что? Харроу шипит, стараясь увернуться от зубов. Дурацка идея. Провальная. Они всё похерят и в итоге останутся с оторванными гениталиями. — Дура, больно, — выдыхает. Её рыцарка поднимает взгляд и пристыженно смотрит, зацеловывая укушенное место. — Так, э-э... — бормочет она, стараясь объясниться. — так делали в журналах? — Я не ебучий журнал. — Да, ты гораздо более ужасающа, — трепетно шепчет Гидеон, и они обе игнорируют, как вздрагивает её голос. — Я бы изучила каждую строчку тебя. — Мне неинтересно, какие слащавые словечки ты вычитала в своих... Но Гидеон смотрит в её глаза и это — прицел. Заряженное ружьё. — Такого не было в журналах, — просто говорит она. И Харроу задыхается. Руки Гидеон, эти дурацкие пальцы, эти огрубевшие ладони, которые за всю жизнь держали только меч и горло Харроу. Она ведёт по рёбрам своей некромантки, и та надеется, что она сломает их. Измельчит меж рук. Изотрёт в мелкую костлявую пыль. Харроу хочет, чтобы её рёбра трещали под руками Гидеон. Харроу хочет, чтобы Гидеон сжала ладони вокруг горла и... Гидеон касается губами её живота. Она обцеловывает его тёплыми, размашистыми прикосновениями, и Харроу чувствует, как стон разочарования поднимается глубоко внутри её груди. Так нельзя. Такое надо запретить. Она целует под пупком и касается пальцами соска Харроу, вновь и вновь, опять и опять— многофункциональная девочка, многогранная в своём использовании. — Ты слишком низко, — бормочет Гидеон ей. — Знаешь, даже достать не могу. — Если ты думаешь, что шутить о моём росте это нов... Её рыцарка смотрит на неё, закатывая глаза, и это слишком много, чтобы Харроу могла выдержать. — Да не рост, дура, — хмыкает и тянется за подушкой. — Зад поднимай. Харроу считает, что закатывание глаз достигло своего максимума, и поэтому, когда подушка пропихивается ей под ягодицы, она их поднимает. А ещё она считает, что хотелок Гидеон выполнено достаточно. Она ёрзает бёдрами, стараясь устроиться удобней, но всё, что она получила — взгляд Гидеон. Пристальный. За такой надо давать по морде и приказ на молчание. Но приказа не было. Это уже недоработка Харроу. — У тебя э-э... Прыщ на заднице?.. — Что? — Ладно, я просто не подумала и сказала, и... — «Одна плоть, один конец», но не с прыщом на заднице, Нав? — Я не против стать с тобой одной плотью прямо сейчас, — шепчет Гидеон, и Харроу кажется что она слышит практически мурчание. Бездумный, преданный лай. — Заткнись, твой мозг не способен одновременно болтать и действовать, — шипит Харроу. — Тогда я начну? — тихо спрашивает она. И взгляд этих золотых глаз скоблит внутренности Харроу, нежно их перемалывает. — Начнёшь что? — настойчиво спрашивает некромантка. — Что, ты хочешь чтобы я с тобой грязно поболтала или что? — Я хочу, чтобы ты херни не натворила. — О, я такого натворю... — зубасто улыбается Гидеон. — Просто... Раздвинь ноги?.. Нет, Нонагесимус, да не так... — Замолчи, — выдыхает она. Чувствует, как тёплые ладони мягко раздвигают её колени, и вдыхает. Больше дышать не планирует. — Заткнись. — Скажи, если, ну, — говорит Гидеон. Пытается быть хорошей девочкой. Вежливой. — Если захочешь остановиться. Или послать меня к чёрту. Харроу удушливо дышит, и этого слишком мало, когда рядом находится Гидеон. Этого слишком много, когда комната такая большая, и из окна идёт всё больше воздуха. Холодно. Суть Гидеон всегда была в том, что она тёплая. В том, что если бы Харроу взяла её руку в свою, то та бы вздрогнула от холода некромантии. То Харроу стало бы очень, очень жарко. Испепеляюще. Харроу берёт её за руку. Блять. Ну блять. Теперь они обе вздрагивают, и это глупо. Харроу даже не уверена, где больше влаги: в её слащавых сопливых действиях, или между её ног. Когда Гидеон касается пальцами её малых половых губ, у Харроу щёлкает: всё-таки между ног. Больше ничего не щёлкает. Инстинкт самосохранения умер в эволюции. Пальцы Гидеон ошущаются странно, давяще, разрушительно. Её там никогда не касались. Сама Харроу делала это всего несколько раз за всю свою жизнь. — Я просто... Просто буду трогать здесь, да? И потом на этой штуке повыше, — говорит Гидеон, и сразу метит туда, не давая Харроу прошипеть, что эта штука называется клитор. — Или я могу съесть тебя. Некромантка чувствует, как она размазывает пальцем смазку, и это странно. Делать подобное с Гидеон было странно по определению. Но посмотрите-ка, Харроу пошла дальше. Глупая девочка, гениальная в своей тупости. — Ты и так весь обед проторчала в столовой... — наконец отвечает Харроу, чувствуя, как Гидеон склоняет голову и оставляет на её животе поцелуй. И этого слишком много, слишком много, слишком... Гидеон не отвечает. Некромантка чувствует её пристальный взгляд, и направлен он только на лицо Харроу. И её сердце сжимается. Это ужасно. Это несправедливо. — У тебя тут, эм... — бормочет Гидеон. — Тепло. Влажненько. Знаешь, как в тепличке? — Заткнись, заткнись, — бормочет Харроу и вздрагивает, когда её рыцарка нелепо мажет пальцами по клитору. — Не слишком много? — тут же выгибает бровь Гидеон. Почти заботливо. Бля. Блять. Ну бля-ять... — Знаешь, типа... Перевозбуждение? Слишком много стимуляции. — Ты думаешь о себе пиздец как много,— шепчет она. — Оу, ну раз ты начала использовать такие словечки, то думаю не зря, — ухмыляется Гидеон, и эту ухмылку Харроу хочет смазать, хочет запечатлеть на сетчатке глаза. Или на своих губах. И она тянется к ней, тянется к своей рыцарке, влепляется своими губами в её и думает о том, как бы вылепили её руки Гидеон. Вдумчиво, медленно двигает губами и чувствует, как неловко Гидеон пытается ответить и делать что-то пальцами... Блять. Вдруг, Нав берёт выше, и её палец проходит прямо по выступу клитора. Ну блять. По реакции Харроу она понимает и поднимает глаза. Не насмеивается, не издевается. Смотрит своими дурацкими глазами, своим искрящимся, высекающим искры золотом. — Прямо здесь? — шёпотом спрашивает она, ведя уже по другому месту. И всё между ними шёпотом, всё перекатывается. — Или... Не знаю. Покажи, как сорвать твою вишенку. В этот раз глаза даже не закатываются. Она молча накрывает руку рыцарки своей и направляет её пальцы, в нужном ритме, на нужное место. Они обе и так знают, что место Гидеон — рядом с Харроу. Место её рук — на Харроу. И это ужасно, как же кошмарно... Конечно, ей хочется больше. Поломанная девочка. Очень, очень глупая. — Ты очень мокрая, — вдруг заявляет Гидеон. Это смущает их обеих. — Это, знаешь, горячо. Мне нравится, что ты ценишь мои усилия. — Моя вагина. — Ты и твоя вагина цените мои усилия. Харроу морщится, но всё ещё показывает, с какой скоростью тереть, с каким нажимом и в какие реакции она вступит. Прочла полную инструкцию. Зачитала правила эксплуатации. — Я могла бы... Зажать его вот так между пальцами? — Нет, — говорит Харроу. — И одновременно с этим помацать твои холмики? — Нав, нет. — Может, языком... — Боже, Гриддл, нет... — шепчет Харроу, закрывая глаза и откидывая назад голову. — Что, так плохо? Я могу использовать другой словарь грязных словечек... — Нет, заткнись, бля... — бормочет некромантка так быстро, что Гидеон вынуждена поднять взгляд и посмотреть на её губы, пытающиеся составить слова. — Я имела в виду, три здесь, ты только что... Блять, да, Гриддл... В ответ Гидеон может только приподнять брови. По её собственному представлению, Харроу могла бы получить такое удовольствие только в двух случаях: избив кого-нибудь и изучив какую-нибудь гадостливую нердскую некромантскую книжку. О да, Харроу явно кончала от слов «посмертное вскрытие», а «гемолиз» было бы самым пошлым некромантским словечком. Она ведёт пальцем чуть ниже, переносит оттуда влагу на клитор, полностью удовлетворённая её количеством. Смотрит на то, как живот Харроу поднимается с каждым порывистым вдохом. Довольно улыбается, когда трёт клитор, и живот резко вздрагивает. Это всё ещё неловко и она всё ещё понятия не имеет, куда тычет и что на самом деле Харроу чувствует от этого. По большей части, она просто смотрит на то, как трепещат веки Харроу и как её рот приоткрывается, чтобы позволять себе тяжёлые выдохи. Из очевидного: её рука устаёт. Это даёт мысль, что, возможно, стоило бы подтолкнуть Харроу к краю. Ну так. Постараться. Её рука обхватывает бёдра Харроу. Обхватывать особо нечего — кости, как, видимо, и полагается некромантке. Ей кажется, что она делает это бесконечно. Чувствует, как щёки всё так же нещадно горят, и это даже хорошо, что Харроу не смотрит, занятая собой. Покрасневшие щёки Гидеон, смотрящей на лицо Харроу, могли бы стать годами насмешек. — Почти, почти, — вдруг на выдохе бормочет Харроу. Гидеон чувствует, как тело некромантки напрягается вместе с тем, как она движет палец с большей скоростью, нажимает с большим напряжением, и сама натягивается — самая натянутая струна. Натяните, и порвётся. Она продолжает, и продолжает, и продолжает, и... И ничего. Сколько бы она не продолжала, «почти» Харроу не приходит. Не настигает. Не рвётся струна. — Блять, — зло выдыхает Нонагесимус. — Блять, я не... — Угу, — отупело отвечает Гидеон. Понимает. — Я не могу. Я... — Ага, — вновь мычит она. — Я могу... Что я могу? — Нет. Знаешь. Продолжай так же, — вздыхает Харроу, и тянущий стон срывается с её губ, когда Гидеон послушно возвращается к своей задаче. В этот раз мозг, полностью испорченный изображением Харроу на сетчатке глаза, не придумал ничего лучше, чем обхватить другой рукой её грудь. Она делает всё знакомое: сжать сосок между пальцами, перекатить, уловить дрожь. Запутаться, потому что теперь это нужно делать совместно с тем, чтобы внизу вести показательные работы о том, почему она заслужила гордое звание лесбиянки. И не получается. Харроу всё ещё зажимается. — Расслабься, — шепчет Нав, потому что это всё, что ей удаётся. Иначе она не состоялась как любовница. Иначе всё это было глупо и бессмысленно. — Харроу. Некромантка вздрагивает. То ли от звучания её имени, то ли от того что расслабиться — это бесполезная и слишком тяжёлая концепция в её мире. Но она откидывает голову на подушку и вздыхает. — Быстрее, Нав, ну, — шепчет. — Так, словно меч свой дурацкий полируешь. А. Ну, теперь понятно. Оказывается, все эти годы Агламена готовила её. Она видит, как Харроу вцепляется в простыню, и думает, что было бы неплохо, если бы они вцепились в рыжие волосы. Потянули — и в поцелуй. Гидеон бы целовала. Долго, вдумчиво. И поэтому, когда тело Харроу начинает дрожать, когда её бёдра поддаются навстречу пальцам Гидеон, она смотрит. В её голове слишком много мыслей, и на каждой из них считывается Харроу. Наверное, это жалко. Наверное, ей просто слишком нравится этот вид. — Ну что, — криво усмехается Гидеон. — один конец? — Дура, — стонет Харроу, закатывая глаза. И Гидеон понимает — конец. Харроу вздрагивает, в горячке момента забавно льнёт к руке Гидеон и хрипло шепчет «Гриддл». Она хватается за плечи своей рыцарки и не отпускает — вжимается ногтями в тёплую кожу, и Гидеон словно специально напрягается, чтобы Харроу почувстовала мышцы. Чтобы вместо оргазма её накрыла мысль: «Ого, а у Гриддл неплохие мышцы... Возможно, она чего-то да стоит». Губы Харроу раскрылись, и это был конец — и с её языка не пролилось ни звука, как и всегда. Как и всегда, только лишь бормочащее: «Гриддл». Но это не звук. Это безмолвное ругательство, это — самое нежное из оскорблений, самое ужасающее из обещаний. Гидеон чувствует, как после оргазма между ног Харроу появилось ещё больше влаги. Пожалуй, думает она, надо больше полировать мечи. Харроу вспотела. Гидеон могла бы сказать, что то, как её некромантка раскинулась на простынях, согнув в коленях ноги и тяжело дыша — горячо. Возможно это было бы странно. Возможно, ни одну из них это волновать не будет. Она запрокинула голову назад, так, что Гидеон ничего не остаётся ничего, кроме как подползти к ней на руках и оставить на её гортани размашистый поцелуй. — Ты не закончила, — шепчет Харроу. Гидеон хмыкает. — В следующий раз, — отвечает она. — ты была хороша, ведьмочка. Харроу глубоко вздыхает. Молчит. — ...это было хорошо, — бормочет она. — если ты хотела знать. Мне понравилось. Спасибо. Гидеон на это может издать только фырканье. Она заваливается на бок рядом с Харроу и осторожно кладёт руку той на живот. Осторожно, потому что откусит. (Харроу не кусает. Обе это игнорируют так же отчаянно, как и Харроу сжимает руку на бицепсе Гидеон. Ну точно заценила). Харроу натягивает на них обеих одеяло, словно тепло тела Гидеон будет недостаточно, чтобы согреть их. Им тепло. Между двумя телами, меж которыми не могут втиснуться слова, — горит. Тесно. На третию минуту Харроу возвела очи свои и увидела те звёзды издалека. Сияло. Сжигалось. — Хей, а ты знала, что когда ты кончаешь, у тебя глаза косятся?