Bohemian Rhapsody

      Серый плотный ливень то косо хлестал, то замирал, повисал туманом мокрым да дыхание крал будто бес какой.       Или, может, это сердце выпрыгивало из груди глоткой, душа.       Или причиной был стойкий густой и жирный запах гари, с мясной гнилью разложения смешавшийся.       Грязь гулко и жадно чавкнула, когда Индржих опустился на одно колено. Полуослепшими глазами, моргая от набегающей влаги, – своей ли, внутренней, или внешней, дождевой, - уставился на отца и мать, лежавших в той же грязи. Безысходный болезненный вой подступал горлом, а неизбывное горе выворачивало суставы, выжимало нутро наружу – падай тут, сворачивайся калачом, уткнувшись в замаранную рубаху на отцовском плече и обнимая маму, да умирай прямо на месте по своему хотению.       Но на тот свет отправляться ему было не ко времени, пусть и желалось жарко. Могила, зияющая в размокшей земле под густой кроной липы, у самого их дома, ждала, пока Индро уложит туда свою семью. Честь по чести. Как папа того и хотел. И рядом сразу не ляжешь – священника найти потребно, чтобы землю освятить, чтобы па и ма лежалось хорошо да правильно до Страшного суда. Чтобы души их прямиком к престолу Создателя отправились. И чтобы принял Господь их приветливо и радостно, зная, что сын Мартина расстарался, всё сделав для родных.       А хата их? Что с хатой сотворилось… Никогда сын кузнеца не видал такого кощунства, такого запустения.       Чистый дом, всегда пахнувший деревом, снедью да потрескивающим угольком под котелком. Небольшие оконца, в которые заливалось щедро утреннее солнышко. Хорошо было мальцом бегать босиком по полу…       Утварь, всегда у ма рачительно развешанная да расставленная по своим местам – хочешь взять что-то, так всегда знаешь где сыскать…       И кладовая, тщательно наполняемая за тёплые месяцы овощами, фруктами, соленьями да копченьями. Соберёшься с друзьями на реку или на ристалище за муштрой стражи наблюдать – одно удовольствие заскочить тихонько в ароматную комнатушку и сунуть за пазуху пару ярких яблочек осенних аль сладкого хлеба край, чтобы потом с Фрицеком и Матушем разделить лакомство.       А сейчас что? Из родного гнезда веет только пустотой, да гарью. Сено на полу преет, разбросанное безразличными сапогами половецкими. Ладный крепкий стол сдвинут с законного места, а удобные лавки, на которых одинаково хорошо было и спать, и завтракать, перевёрнуты, поломаны. И огня под котелком нет, отброшен он в угол без жалости. И кладовка разорена полностью. Не пахнет там больше яблоками да колбасками. Полочки аккуратные свёрнуты, мешки пустыми на полу валяются, а которые с зерном были и вовсе пропали. Только на пару кочанов капусты волки иноземные проклятые и не польстились.       Разорение, пустота да обломки тлеющие…       И мёртвые. У каждого порога, за углами да в оконцах. На каждом шагу. Добрые люди, с детства Индржиху знакомые.       Непрошенный мальчишеский всхлип рванулся было глоткой, но кузнецов сын загнал его усилием обратно да поглубже.       Какие уж тут слёзы? Выгорело всё. Вместе с его прошлым житьём-бытьём. Вместе с беззаботными деньками, с неуклюжими заигрываниями с Бланкой, что лежит сейчас у корчмы, бесцветными туманными глазами в свинцовое небо пялясь, вместе с работой в кузнице с отцом и вкусным вечерним хлёбовом, заботливой мамой сготовленным для них, уставших от доброй работы.       - Прости, па. Прости, ма… - голос сорвался, проскрипев, будто колесо несмазанное. – Подвёл я вас. Не уберёг. Сбежал.       Пальцы отца, которых Индро так хотел коснуться, отчаянно вымаливая себе прощения, даже на вид были холодными, каменными, чуждыми. Никакой живости. Никакой силы. Никакого огня по жилам. Одна только смерть закоченевшая.       - Никогда не побегу больше! - прохрипел отчаянно, почти безумно, Индржих, и лопата лязгнула о случайный камень.       - Никогда!       А в груди рвалось и лопалось как будто смертельно. Натягивалось и распадалось на волокна. Жаром кузницы пёрло по венам, а потом будто падало в студёную прорубь, леденея. То ли трескалось, то ли закалялось… Кто уж разберёт…       Никогда он не побежит больше. Потому что бегущий теряет всё. Всех. И себя тоже.       Потому сын кузнеца остался на месте, когда из серой хмари выдвинулась стая псов-падальщиков, разбойничков, падких до добра мертвецов, сопровождаемая подлецом Збышеком, который пред псами этими только что хвостом отсутствующим не мёл.       Индржих поднялся тяжело, повёл плечами и выставил перед собой отцовский меч.       Проклятый ливень бил прямо в лицо, пах илистой рекой, пробирался струями на шею, а там и под гамбезон просачивался. Да только холода не чувствовалось уже.       Только вес наручей, кожаного кожуха да оружия стал почему-то ощутимее, тянул к земле, будто Индро и не парень, привыкший махать молотом, а всего лишь жалкий мальчишка.       Одно упорство только и осталось.       - Ну подходи, псы безродные! Все тут и поляжете! – яростно рыкнул сын кузнеца, стряхнув капли с блеснувшего острого клинка, осклабившись сам будто зверь бешеный.       Но не чувствовал в себе ни уверенности, ни злости, что помогали в бою.       Только пустоту, горе, одиночество и мокрый пепел. Ощущал себя листиком беззащитным в бурном потоке.       И когда вперёд выдвинулся гигант в чёрном с тяжеленной булавой, Индржих дрогнул. Тот явно хотел заполучить отцовский меч.

      

***

      - Индржих! – кто-то несильно тряс его за плечо, под веками плавали огненные пятна, а в горле клокотали горе, гнев и ужас.       Во сне показалось, что мать пришла добудиться его после того, как они с Фрицеком и Матушем вчера допоздна засиделись в корчме, милуясь с девицами.       - Индро! – безжалостная уверенная рука продолжала трясти его за ворот рубахи. – Проснись, рассвело уж.       Наверное, отец ждёт в кузнице. Помогать надобно.       Да только кузница разорена. Инструменты разбросаны безразлично, втоптаны с раскисшую землю. И не горит очаг.       Сухой всхлип снова перекрыл глотку и на этот раз прорвался в наружу.       - Вставай, Индро! У нас есть дела!       Голос – не мамин, а чей-то другой, мужской, повелевающий, наконец-то выдрал его из жаркого полубреда, то сулившего возвращение счастья и тепла, а то душившего невыносимым горем.       Чуялись запахи леса, вытесняя лживый эфемерный смрад пожарища и смерти. Ароматы хвои, старой листвы и цветов наполнили нос, а следом и грудь – и Индржих разлепил влажные глаза, тут же наткнувшись на внимательный обеспокоенный взгляд.       Брови пана Птачека выразительно почти сошлись на переносице, но он тут же отвернулся, поднимаясь во весь рост.       - Вперёд, мой друг. Нас ждёт охота. А ты, несмотря на мои приказы, проспал рассвет. Потому что лень поперёд тебя родилась, - тон лёгкий, шутливый. С оттенком недовольства.       Потянувшись до хруста в плечах, проклятый пан, что весь вечер давеча донимал его, Индро, расспросами о Скалице, и, вполне вероятно, стал причиной дурных снов, отправился кормить своих псов, не дожидаясь ответа.       - Прошу прощения, пан, - пробормотал Индро, поднимаясь со шкур, явственно пахнувших мокрым мехом и потом.       Наверное, должно было подать пану завтрак. Как подобает оруженосцу при шляхтиче.       Или отравить его вино беладонной. За вчерашние упорные расспросы.       Относиться к панычу без некоей двоякости, даже учитывая их примирение, почему-то никак не удавалось.       Индржих сомневался, что это вообще возможно.