Bohemian Rhapsody

      Сивка в мыле и дышит тяжело, с присвистом, шею выворачивает, протестует, но Индржих резко осаживает кобылу и слетает с седла, будто и нет на нём полного латного облачения.       Роняет одним движением левой забрало бацинета, даже не крепя, а правой заносит уже обнажённый отцов меч – им сын кузнеца и уходит в отмах с разворотом, подрезая бросившемуся наперерез берговскому латнику подколенья незащищённые.       Время мерещится овсяным киселём, будто сон дурной, когда торопишься, а сам словно в проклятой воде по шею – руки да ноги движутся лениво, еле-еле.       Выпад навстречу, удар под подол кольчуги, в пах.       Вопля даже не слыхать в общем гвалте.       Мечутся огненные пятна факелов – адское служение в преисподней, не иначе, звон стоит такой, что громче только бешеный стук крови в ушах.       Видать из-за забрала худо, мир разрешёчен на окошки, но взгляд Индро мечется панически по двору ратборжского замка – не блеснёт ли где золото пурпуэна, не мелькнёт ли яркое пламя червонного капюшона?       Кто-то в общей свалке с грохотом налетает на него плечом, чуть не сшибая наземь, но Индржих вгрызается сабатонами в сухую землю и, блазнится, пропахивает пару стоп в пыли. Но выдерживает, выстаивает.       Будь Господь славен во веки веков!       Потому что упасть означает не встать.       Успел ли Ян броню воздеть? Или рубится без защиты? Да и много ли так намахаешь?       Пусть на стенах будет, матерь Мария! Не допусти! Пусть из лука врага выцеливает тогда. Не дай ему без брони с солдатнёй берговской сойтись!       С рычанием сын Мартина прорывается сквозь толпу, от сечи безумную, сам уже теперь сшибая кого-то латным плечом. Бьёт с колена в живот, кольчугой защищённый, да навершием в лицо, как Бернард учил, и тотчас полосует следующего подоспевшего поперёк лица жадным до плоти лезвием.       Жаркий железный запах крови лезет в нос, туманит голову, подпитываемый и смрадом зарождающегося пожарища.       Разгораются боевые галереи над вратами, полыхает пристройка у стены.       Да это всё улавливается краем глаза, схватывается привычно, сметливо, но Индро тут же забывает и о треске балок, и о воплях раненых и умирающих, потому что видит Птачека. Тот в бацинете, только с забралом поднятым, черти б его драли, и нагруднике – слава Иисусу Христу и всем ангелам! – и позиция хороша, удерживает узкий пролёт лестничный, ведущий на дозорные помосты, и прикрыт сбоку от стрел толстым бревном, крышу держащим. У схода уже лежат двое самых смелых, сунувшихся к его пану. Третий отползает, бесполезную окровавленную ногу за собой волоча.       Против воли, против всякого разумения расцветает в душе тёплая весна, и губы раздвигаются сами собой в полной счастья улыбке.       Живой паныч! Сберёг себя!       Умеет Ян в переделки попадать, но и защитить себя умеет отлично. В том у Индржиха сомнений не было… Да только всё равно надобно ему рядом с паном быть, потому что жизнь штука подлая. А ну как кто с незащищённый спины сзади как тать подберётся? Как охранитель верный должен он спереди быть, встречать вражин закалённой сталью, а Ян – тыл их защищать да стервецов верными стрелами класть.       С его собственной спины поджимает Кубенка – Индро слышит его пьяные сиплые проклятья, - но ноги несут вперёд и вверх на пару ступеней. Мешает дышать и видеть свободно забрало, и он единым движением рвёт его вверх.       Не отпуская меча, без малейшей внятной думки в голове Индржих едва не налетает на Птачека, но останавливает себя на ступень ниже паныча, и только ударяет латной перчаткой по его нагруднику, мол: «Теперь вдвоём уж отобьём!» - и получает ответный звонкий удар по наплечнику. «Отобьём шавок паршивых!». Вот теперь правильно. Вот теперь как должно.       Мечтается обнять крепко-крепко, сжать в кольце рук, жадно, яростно. Даже пальцы подрагивают.       - Живой. Цел ли, Ян? – пан склоняется, чтобы за грохотом слышать слова оруженосца, и бацинеты сталкиваются со звоном, отдающимся в висках, когда Индро жмётся пылающей колючей щекой к окровавленной, горячей, липкой и гладко выбритой щеке Птачека и замирает на долгий-долгий миг, наполняясь до макушки родным запахом – пот, вино, мыло, травы. Ян. Мажет, будто невзначай, губами по влажной скуле и хрипит низко, сдавленно и укоряюще, но невыразимо мягко в самое ухо. - Забрало почему не опустил, рыцарь благородный? Кровь не твоя?