Портальное сердце

В темноте

Я увижу тебя во сне

Помни, что в твоих руках я дышал

Мое сердце сохранить прошу тебя

Моя жизнь теперь твоя!

      — Ло? — рука Джона, все еще заметно подрагивающая, повернула выключатель генератора. Мотор не сразу подчинился: звук сначала стал хриплым, обороты снизились. Через пару секунд прибор вздохнул и затих.       От взгляда упомянутого не скрылось то, как Джон и сам заметил продолжающуюся реакцию, выдающую его нестабильное после случившегося состояние.       Видеть его таким растерянным было очень непривычно. Обычно, если что-то идет не так, Харрис злится, срывается на всех вокруг, оскорбляет, а тут, напротив, слишком притих. Тот обнял себя руками, вероятно находя сейчас в самом себе главного врага народа. Позорника. Слабого и отвратительного.       И Ло поймал себя на мысли, что не хочет смотреть в сторону друга. Не хочет, потому что понимает, как для того важно показаться таким… не таким как сейчас, в общем. И Лошка его не осуждал, напротив, он был безмерно рад тому, что Джон отключил маску непоколебимого гения. И еще он был рад тому, что спутник доверился ему. Вероятно, это можно принять за доверие, не так ли? Когда показываешь другому человеку то, что тревожит? Так ведь? По крайней мере, Лололошке хотелось на это надеяться.       — Да? — голубой шарф был верен прошлой версии себя, поэтому глаза его скользили вокруг, нежели сосредотачивались на Джоне.       — Я бы хотел попросить тебя об одолжении, — протянул Харрис и прикрыл прорвавшийся зевок ладонью. Во второй руке болталась полупустая бутылка уже просроченной как пару дней газировки.       Тут терпения Ло не хватило — удивленный взгляд все же взметнулся к собеседнику.       Поежившись, ученый качнулся из стороны в сторону и нехотя выдавил:       — Ты и сам видишь последствия моего недосыпа.       Лололошка чувствовал, как тяжело тому скомпоновать мысли в слова, что уже настораживало. Джону это совершенно не свойственно. И Лошке было страшно от этого.       — Я бы хотел попросить тебя не выходить из комнаты, пока я буду спать. Сейчас же моя очередь, верно?       Нет, не его.       Но Лололошка ему все простить готов был после случившегося. И речь даже не о том, что тот чуть с крыши не свалился, а именно про то, в кого он превратился после этого. Ло точно не знал, что именно Джон осознал или переосмыслил, но ему нравилось, что что-то поменялось. Ло не был уверен в том, что это не является обычным шоковым состоянием и продлится долго, поэтому сейчас лишь радовался моменту.       — Э, да, конечно, — просьба была, вроде, самой обыкновенной, но почему-то сейчас, после пережитого, ощущалась чуть более интимно и даже смущающе.       Почти кромешная темнота растеклась по комнате. Лампочки больше не горели. Недопитая газировка негромко стукнулась донышком об пол в каком-то углу, ожидая лучших времен.       И потом наступила тишина. Она стала непривычно оглушающей после привычного ропота генератора под боком. И парни эту тишину не смели нарушать, пока не дошли до спальни. Шелест отодвигаемого брезентового полотна, а потом последующий скрип кровати, сделал всё за них.       Ло, непривычно умостившись на полу около входа и уперевшись спиной к прохладной стене, стал ловить ушами любые сторонние звуки. Боясь, что таковые могут быть принесены теми непонятными людьми. Он очень сильно пытался игнорировать шорох укладывающегося Джона: скрип матраса под его костлявыми боками, его тяжелое, все еще несколько прерывистое дыхание. Стук разошедшегося сердца.       Спаситель перевел взгляд на друга, тот поразительно долго ворочался. Вертелся с бока на бок, менял положение рук, головы. Недовольно рычал, когда его очередная поза для сна переставала быть удобной.       Лошка сидел так какое-то время, просто глядя на страдания своего спутника, после чего, поднялся, чуть завалился на стену от усталости, но, отпрянув от нее, прошелся к кровати ученого, негромко стуча тяжелой подошвой ботинок по полу.       — Джон, — Ло стукнул коленками о холодный пол возле кровати потерпевшего, и уложил на невесть чем попахший твердый матрас руки, после чего расположил на них свой подбородок. Парень смотрел на Джона, что сейчас примкнул спиной к стене и нарочно сильно сомкнув глаза, пытался провалиться в сон. Ло знал, что тот не спит, и знал, что стоит Ло приблизиться к другу, как тот начнет возмущаться. Но именно сейчас, после случившегося, он чувствовал себя привилегированным что-ли. Словно теперь у него есть некий карт бланш на совершения того, что раньше ему не дозволялось. Это как…плата за спасение?       — Ты знал, что человеческая физиология куда изощрённее, чем кажется? — в темноте Ло уловил блеск его глаз: Джон лежал и без особого интереса разглядывал его в ответ. Состояние ученого можно было трактовать как отчаявшееся. Он выглядел изнемождено и сокрушенно — тот проиграл во всех схватках, которые всё это время вел. И сейчас, похоже, неохотно смирялся со своим поражением, — …состояние крайней усталости, особенно если оно сопровождается шоком или нервным срывом, может парадоксально активировать симпатическую нервную систему. Именно она отвечает за так называемую реакцию «бей или беги» — учащает пульс, поднимает уровень кортизола, не даёт телу отключиться. Мы эволюционно так устроены: организм не спит, когда считает, что угрожает опасность. Даже если та опасность уже миновала, — он говорил лениво и немного скомканно из-за его положения — сложенные под головой руки мешали его челюсти нормально шевелиться. И убирать он их не хотел, видимо, чтобы не растерять всю свою надежду на быстрое засыпание, — …это не играет на руку.       Ло даже не сразу понял, что тот не бредит сам с собой, а рассказывает все это ЕМУ — Лололошке. Это было так странно почему-то. Он лишь коротко улыбнулся и почесал нос о собственное плечо.              — Я могу что-то сделать для тебя, чтобы тебе удалось уснуть?       Джон неуверенно переложил голову в очередной раз и искренне задумался. Взгляд его встал на секунду, потом скрылся под прикрытыми на мгновение веками. Тихое дыхание сползало с его губ.       — Я думаю, мне удастся поспать, если я буду уверен в том, что мне ничего не угрожает, — Джон устало выдохнул и грузно перевалился на спину, уложив руки на своем животе.       После затяжного молчания со стороны голубого шарфика Джон с заинтересованностью повернулся на прорезавшийся голос:       — Ты переживаешь из-за тех людей?       Джон замер, словно его поймали на чем-то сокровенном. Затем последовал отрывистый кивок.       — Если честно, я мало тебе доверял, когда ты дежурил, — сдавленный смешок, — поэтому часто тревожился, чутко спал. И не высыпался соответственно, — он тихо хмыкнул, — зато сейчас ты дал мне подтверждение того, что действительно способен спасти мою шкуру, ха? — На его губах скользнула добродушная улыбка, и Харрис упер взгляд в серость потолка. — Знаешь, может, из нас действительно выходит неплохая команда? — Джон процедил воздух сквозь зубы и чуть стушевался. — Не было бы у нас никакого антивируса, если бы я там расшибся, — от этих мыслей его поёжило, — и, считай, по моей же вине. Как иронично.       Ло далеко не сразу нашелся с ответом. Он тоже не мог, да и не хотел представлять, что было бы, если бы это случилось.       — Разрешишь мне глупость, м? — спустя пару мгновений поинтересовался Лололошка и стал подниматься.       — Хах, сказку на ночь мне прочитаешь? — устало ухмыльнулся Джон, — давай о том, как маленький протон мечтал стать бозоном Хиггса… И разгонялся по кольцу адронного коллайдера, пока не обрел смысл жизни и квантовую неопределённость.       Ло усмехнулся чисто из уважения. На деле не понял ни черта из сказанного Джоном. Может, он уже спит, а это его бред?       Он подал знак рукой, приглашая того приподняться. Лололошка моргнул, стряхивая оцепенение, сел на жёсткий матрас, немного поёрзал, словно подыскивая правильное положение. Потом похлопал по коленям — жест вышел неуверенный, но понятный, исключающий вероятность неверного трактования.       Джон предложением проникся не сразу — стушевался как-то, кажется, даже немного нахмурился, но после нескольких мгновений активного шевеления шестерней в голове все же тихо хмыкнул и уложил затылок у друга на ногах.              — И что, выходит, сказки не будет? — конец фразы Джон спрятал в собственном плече, потакая своему желанию зевнуть.       Лошка лишь чуть заметно дернул уголками губ — всё происходящее казалось ему до смешного умилительным.       Умная головёшка Харриса оказалась тяжелее, чем Ло ожидал, и теперь он осторожно прикидывал, сколько сможет высидеть в таком положении. Джон тем временем заметно расслаблялся: руки привычно устроились на животе, одну ногу он согнул в колене и подложил под другую.       В голову Ло закрались тревожные мысли: а если уснёт и сам? Сколько времени потребуется, чтобы вытащить пистолет из кобуры? Сможет ли среагировать быстро? Как вообще вылезать из этого положения, если что?       Прохладная стена послала Лололошке табун мурашек и он поежился.       — Знаешь, тогда, в магазине, я… действительно почувствовал себя лучше, — слова Джона выскребли парня из раздумий, — я действительно был чересчур серьезным. — пауза, — Если относиться к этому миру со всей серьёзностью, он тебя сожжёт заживо. А иногда действительно нужно смотреть на некоторые вещи через приоткрытые веки — не слишком пристально, чтобы не сгореть.       Пробормоченные им слова разлили по телу Ло что-то теплое и приятное. За этот день он действительно смог почувствовать себя принятым и услышанным. Возникло ощущение, что с этого дня никакие колкости и неуважительные высказывания больше не будут направлены в сторону Ло. Это был какой-то своеобразный переход. Как портал. Хм. Может ли это пресловутое портальное сердце быть метафорой не только к органам и их свойствам, а еще и к людям, к их нравам и убеждениям? Своеобразный переход состояний. Сердце — как метафорическое местоположение души, а портал — интерпретация перехода, изменения. Любопытно. Видимо, поэтому это словосочетание Лололошке и нравилось. В нем можно было покопаться и найти что-то, что отзывается именно тебе.       Ло, кажется, разглядел, как дрогнули в темноте ресницы ученого. Тот продолжал лежать в предложенном ему положении, не особо возмущаясь.       Парень вдруг поймал себя на том, что смотрит на друга с какой-то наивной преданностью. А тот, не зная об этом взгляде, уволакивался в забытие, не подозревая, что прямо сейчас спасает целый мир. Не весь. А его — Лололошкин мир.       Мысль о настоящем спасении человечества казалась заманчивой, но слишком зыбкой. Джон давал слишком много поводов сомневаться в его силе и в том, что у них вообще хоть что-то получится. Ло хотелось чем-то помочь, но он не знал, чем именно. Оставалось надеяться, что хотя бы сон вернёт ему силы.       Размышляя об этом, парень вдруг собрался либо все испортить, либо сброситься в свободный полет без крыльев и парашюта: он запустил руку в чужие волосы и трепетно их сжал. Несильно, можно даже сказать, что почти невесомо. Просто чтобы ощущать под пальцами присутствие близкого человека. Быть убежденным в том, что он действительно рядом.       И когда ноги от тяжести чужого мозга уже начали затекать, а Ло окончательно принял то, что происходит, он понял, что Джон уже успешно провалился в сон. Спокойно, безмятежно, будто весь мир действительно был в безопасности.       Хотя бы на время.

***

      Ветер свободно гулял по бетонным шахтам недостроенной пятиэтажки, а металлические конструкции все больше пугали своей замысловатостью.       Спали по очереди. Один держал караул, бродя по помещению, второй пытался как-то устроиться на спальном месте, воняющим пылью болью и временем.       Каждое утро начиналось с осмотра периметра, а потом — путь в лабораторию. Место, где даже спустя всё случившееся ещё можно было нажать тумблер, и что-то начнет жужжать и перемаргиваться диодами лампочек. И Джон вцепился в это место всей душой.       Он дотошно повторял эксперименты. Менял пропорции реагентов, что-то записывал на запачканную магнитно-маркерную доску с еле различимыми друг от друга формулами. Ло сидел где-то на периферии, вычищал пистолет, чиркал что-то карандашом в найденном здесь старом блокноте или просто наблюдал. Джон работал быстро и нервно: мог вдруг плюхнуться на стул, выругаться, а через пару минут уже снова стоять над боксом, аккуратно вкалывая подопытной мыши очередную сыворотку.       Иногда он забывал есть. Тогда Ло ставил перед ним банку консервов и вилку, и уходил из кабинета, чтобы тот не чувствовал себя обязанным.       Пару раз Лошке приходилось покидать территорию лаборатории, чтобы обчистить ближайшие заправочные станции — генератор, к большому сожалению, не работал на святом духе. Было страшно разделяться, но каждая вылазка была для парня неким вызовом для самого себя, поводом доказать, что он может быть независимым и сильным во всех аспектах этих слов.       Вообще, Ло часто ловил себя на том, что хочет, чтобы всё это наконец кончилось. Не зомби, не вирус, а сама эта неумолимая рутина, где Джон всё больше исчезает в прозрачных колбах, а сам Ло всё чаще чувствует себя чем-то вроде охранника, а не друга.       Но они не разговаривали об этом.       Так проходили их дни. Без стабильной подачи электричества, без ясных ориентиров, без привычного будущего. Лишь эксперимент за экспериментом, и чужие шаги на горизонте, о которых оба старались пока не думать.       Джон все чаще стал менять свою ориентацию в пространстве — стойка на руках, как он говорил, позволяет большему количеству крови попасть в мозг, тем самым провоцируя его активную деятельность.       После подобных выкрутасов первые успехи, кстати, и пошли. Джон почти не вылезал из своих экспериментов, когда у него начали появляться хоть какие-то результаты. Он был так вдохновлен, что порой даже не откликался, когда Ло к нему обращался.       Но Лололошке прекрасно запомнился тот радостный возглас со стороны ученого, когда сыворотка не помутнела, как это бывало в прошлые разы. Ло вообще не сильно понимал, что именно происходит — ориентировался по реакции Джона. Препарат не выпал осадок — Джон сам счастливый пошел за кофе — хорошо. Раствор свернулся — Джон яростно стер часть формулы с доски, поскрипывая зубами — плохо.       В общем, Ло начал достаточно хорошо ориентироваться в состоянии друга и понимать, когда с ним стоит разговаривать и/или показываться на глаза, а когда — нет.       Так однажды он и застал его, корпевшего над очередной мертвой крысой. Тот сидел на стуле перед боксом, напряженно уперев обе ладони в стекла. Тогда Ло это больше напомнило маленького ребенка, уткнувшегося лбом в витрину магазина, пилившего взглядом понравившеюся игрушку. Но на деле это был напряженный процесс наблюдения, в коем, видимо, Джон не мог никуда деть свои руки, поэтому предпочел обмануться чувством тотального контроля. Не только над своим телом, но и над поверхностью бокса.       Тогда взгляд ученого был почти немигающим, а на прозрачных стенках то и дело проявлялось пятно пара от его дыхания. Ло уже начал было открывать рот, чтобы предложить другу сделать перекур, но в ту же секунду Джон разорвал тишину своим радостным возгласом, после чего, метнул руку в воздух, показывая что-то Ло. И Лошка только тогда смог заметить, что все это время одна ладонь ученого прижимала к стеклу небольшой прибор, по маленькому дисплею которого мерцали цифры меняющихся значений. Секундомер только что оповестил наблюдателя о том, что отведенный час уже прошел, и сейчас цифры продолжали бежать дальше, вызывая неподдельный восторг у всех присутствующих.       — Оно работает, Ло! — восклицал Джон, но потом почти сразу подобрался и постарался вернуть себе более-менее серьезный вид, — Ладно, это было дело всего лишь времени. О чем я, собственно, говорил еще с самого начала. — его восторгу не было предела, видно, как ученого распирает изнутри от искрившейся в нем удовлетворённости своей работой, — Ну же, давай, похвали своего любимого ученого с его грандиозным успехом! — Джон расставил руки в стороны, как бы увеличивая доступную площадь своего тела, готовую принимать в себя все лавры.       Ло тогда уже изрядно был уставший, поэтому не сразу понял, что ему пытаются донести. Но спустя пару тупых лягушиных морганий он смог успешно транслировать свою искреннюю радость. Он тогда засиял своей фирменной улыбкой и, убрав пистолет в кобуру, вскинул руки воодушевленно.       — Ты серьезно сейчас?! Наконец, черт возьми! — далее дернув кулаками в победном жесте, Ло уже хотел было сорваться к Джону, чтобы заграбастать того в свои объятия, но ученый успел быстро среагировать и закрыть несанкционированное проникновение в свое личное пространство посредством броска в Ло пачкой салфеток, лежавших на столе. Ошарашенный взгляд Джона тогда надо было только видеть.       Ло на то лишь смущенно хихикнул и, чуть стушевавшись, почесал в затылке. После чего вновь выразил свое почтение и поздравил Джона с успешным завершением эксперимента.       Джон тогда лишь плюхнулся на свой стул, руки на груди сложил, ногу на ногу забросил. Да улыбнулся самодовольно, убрав взгляд с конкретного Лололошки на неконкретное ничего. Он задрейфовал тогда по комнате, показывая какие-то набросившиеся на него очередные внутренние рассуждения. Тот стал ногой покачивать, а потом пригладил свою шевелюру. Все еще продолжая смотреть в никуда.       Ло уже любым реакциям друга удивляться перестал, поэтому просто решил в очередной раз оставить его в покое. Хоть любопытство и перевешивало. Не дойдя до двери, парень в голубом развернулся и, переглянувшись через плечо, поинтересовался:              — Что мы будем делать дальше?       — Ха. Продолжим производить, разумеется. А, ты это, кстати, Лололошка, — Джон сбросил ногу с ноги и уперев ладони в колени, чуть наклонился к спутнику, показывая свою полную вовлеченность.       Ло тогда даже засиял чуть.       — Найди в складском помещении — соседняя дверь, если помнишь — биобезопасный контейнер.       А, ну да. Что еще могло быть?       — Ты сразу его увидишь, они обычно рыжие или желтые. Притащи мне его сюда. Будем оформлять последующим поколениям билет в безопасное будущее, — после этих слов Джон растаял по стулу, довольно закинув руки за голову.       Ну, ладно, Лошка, конечно, ожидал чего-то более… Другого. Но, эх. Что есть, то есть. Нужен контейнер — будем нести.       Понимающе кивнув, Ло открыл дверь лаборатории и с тяжелым вздохом покинул помещение, мысленно приказывая себе испытывать удовлетворение.

***

      Вилки шкрябали по стенкам алюминиевых банок глухо, вяло, почти лениво. Звук привычный, но всё равно цепляющий за нервы. Жар давно ушел из еды. Она была просто тёплой на ощупь массой — серой и почти безвкусной. В животе урчало всё равно.       Ло сидел на диване, съёжившись, как будто прячась в себе. Чавкал негромко, медленно пережёвывая. И вдруг он поднял глаза. Что-то в нём затрепетало, как будто мысль сама прорвалась, не спросив.       — Джон, — проговорил он с набитым ртом. Мясо застряло на языке, и он чуть не выронил его вместе со словами. — А чего бы нам не… Ну, не завести кого-то? Живого. Индюков там, или овцу, может?       Он замялся, но взгляд оставался прямым.              — Чтобы у нас было свежее мясо. Настоящее.              Повисла тишина — тяжёлая, как перед взрывом.              — Индюков, — повторил Джон, усмехнувшись так, будто слово само по себе звучало оскорбительно. — курицу-гриль к обеду не хочешь, не? Или свинью на вертеле? Чего уж мелочиться.       Джон смотрел на Лошку так, словно прикидывая по какому месту его надо постучать, чтобы мозги встали на место. Он выдыхает сквозь зубы, судорожно сжимает банку, что та выскальзывает из его рук. И взрыв все же произошел. И исполнен он был таким количеством надменности, о которым Ло даже и не предполагал.       У Джона полетели все предохранители, и ученый сорвался на громкую, исполненную насмешливости и нервозности, речь:       — Ты вообще когда-нибудь думаешь, прежде чем лезть со своими «гениальными идеями»? Чем мы при этом всем рискуем, м? — спросил он слишком резко. Лишней любезностью он себя утруждать не любил.       Ло медленно повернулся, глаза прищурены, губы сжаты в тонкую линию. Мысли заткнули горло. Снова. Снова он находит способ упрекнуть. Даже не специально, наверное, а может и специально. Ему ведь почему-то проще видеть в Ло помеху, чем живого человека. Голубой закусил внутреннюю часть щеки, сдерживая то, что давно хотелось сказать. Зубы сводило от напряжения. Не злость даже — усталость какая-то. И его уважение к компаньону не простирается настолько далеко, чтобы терпеть это бесконечно.       — А что не так? Что ты этим всем хочешь сказать?       — Я хочу сказать, что твоя легкомысленность и беспечность не дают нам нормально продвигаться по нашему плану. — На самом деле Джон злился не только на Ло. Он злился на усталость, на этот проклятый город, на каждый прожитый день, в котором не было ни сна, ни отдыха, ни уверенности в завтрашнем. Злился на себя — за то, что взвалил на плечи слишком много и теперь вынужден тащить обоих. Его раздражение вспыхивало от малейшей искры, и любое слово друга казалось ударом ниже пояса. Может, Ло и не виноват, но Джону было проще уколоть его, чем признать, что он сам уже на грани.       Но Ло тоже был не в порядке. Ни сил, ни терпения — и потому в словах Джона он слышал не усталость, а упрёк. В который раз его достоинство топтали в пыль, и сколько бы он ни проглатывал это молча, сейчас что-то всё же дёрнулось внутри. Что-то тяжёлое и упрямое — то самое чувство собственного достоинства.       — По твоему плану, Джон! — голос Ло сорвался на сипение. — Да, я хотел нормальную жизнь, но, если бы я знал, что она будет означать твою НЕ-беспечность — твою излишнюю занудность, высокомерие, пренебрежение к любым моим словам — я бы, может, и не согласился идти на это с тобой.       Джон открыл рот, чтобы возразить, но его перебили раньше. И сделали это на чересчур повышенных тонах.       — Всё! — отрезал тот. Ло чувствовал, как жидкий базальт расползается по разуму. Это все несправедливо. Это неправильно. Все не должно быть ТАК. Он этого не заслуживал.       Парень был в гневе. В той стадии тихой ярости, когда она настолько переполняет, что ей нет эквивалента в материальном мире. Даже перевернуть лабораторию вверх дном и перебить все колбы не поможет сейчас. Даже близко не отразит, насколько его выворачивало.       Он вскочил с дивана.       — Наконец, я хоть чему-то у тебя научился. Научился быть мразью по отношению к остальным! — Ло изрядно жестикулировал, — и я веду себя как мразь! Ору и унижаю, как ты делал со мной всё это время. Видишь во мне лишь функцию в твоем сраном уравнении по приведению ТЕБЯ к цели.       Джон смотрел, но не отвечал. Тупо. Можно было даже сказать, что он из последних сил пытается оставить на себе лицо того самого ублюдка, по душу короткого сейчас разразился Лололошка. Тот пусть и был озадачен, но продолжал натягивать на губы свою излюбленную противную улыбочку. Этот факт и катализировал приближающееся бедствие в душе Лололошки.       — Черт возьми, как же я ненавижу тебя, идиота! — голос Ло ломался, глаза блеснули. — Я устал всё это терпеть. Все твои идиотские выходки, тупорылые насмешки, замечания, унижения. Ты даже не представляешь, КАКИХ усилий мне стоит просто не поднимать оружие в твою сторону.       В его словах не было ни одного нецензурного слова, но они готовы были там вставать, как запятые.       Он посмотрел на свои руки, с таким видом, будто прямо сейчас мог бы ими задушить Джона — и всерьёз рассматривал этот вариант.       — Я ношусь за тобой как тупой пёс. Выполняю твои идиотские прихоти. А ты хоть раз подумал, что твои слова и действия делают со мной?       Джон попытался что-то сказать, но Ло уже красноречиво поднимал рюкзак с пола.       — Думаешь, если ты учёный — тебе всё можно? Что тебя будут носить на руках просто за то, что ты можешь вывести какую-то там формулу? Черта с два, Джон, — он усмехнулся как-то искривлённо, почти безумно. — А знаешь что? Я даже буду не против, если этот мир окончательно сгниёт. Особенно, если в нём останешься ты.       Звук рвущегося с рюкзака патча прозвучал так шумно, словно рвали саму материю мироздания.       — Ты, Джон, хоть запомнил, что я говорил о СВОИХ желаниях? А? Уверен, что нет. Вот и выбирайся как хочешь, без оружия и помощи. САМ! — сорванная красно-синяя нашивка шлепнулась куда-то под ноги Харриса, — Забери, может, хоть она сможет отвлечь тебя от своих мыслей о себе самом любимом. Идиот.       Дверь в кабинет хлопнула с силой танкового выстрела в упор. В грудную клетку. Туда, где располагалось сердце.       Смятение рыжего парня выдавалось в каждом его действии. Точнее сказать, бездействии. Джон так и остался за рабочим местом, вцепившись в вилку, будто не замечал этого сам. Взгляд застыл на диване — там, где ещё недавно сидел Ло. Он и раньше избегал встречаться с ним глазами, а теперь и вовсе глядел сквозь, в пустоту. И именно эта пустота жгла сильнее всего. Она словно сохранила фантомное присутствие, и оттого тяготила вдвойне. Напряжение, что прежде делилось на двоих, теперь давило лишь на одного Джона.       Больно. Почти невыносимо. Много кто оставлял гениального ученого в прошлом. Но с Лололошкой это ощущалось особенно тяжело.       Ло действительно слишком хорошо успел его выучить. Иногда Джону кажется, что даже лучше, чем он сам. Кто он? Чего он действительно хочет? Что для этого нужно?       А что было нужно Лололошке действительно уже было известно. Он правда об этом говорил, а Джон как обычно не слушал. Как обычно решил, что имеет право сконцентрировать все свое внимание на себе же, напрочь забывая о том, что их в этой команде двое.       Он хочет уйти с тобой, ты ему важен, ты слышал это. Не делай вид, что не слышал. Слышал. Но не обратил внимание. Только и делал, что о себе думал. Идиот. Ты не проживешь один, как бы ты этого не хотел. Если не ментально, то физически — тебе не собрать ни нормального ветрогенератора, ни солнечных батарей без дополнительных рук. Да ты даже умереть достойно один не сможешь! Хотя, что уж говорить, ты и без ментальной помощи не справишься. Тебе лишь бы унижать других, возвышаться за свой счет. Ты жалок, Джон. Жалок.       Руки задрожали, мелко так, ненавязчиво. Джон выронил вилку и сжал кулаки. Ком подкатил к горлу — Джон начал сглатывать и бегать глазами в поисках воды. Найдя флягу, залпом запрокинул ее в себя, поздно вспоминая, что именно Ло отдал ее сегодня утром. Выдохнул досадно, почти прорычал — откинул предмет. Взгляд замылило. Как ужасно, как отвратительно. Джон пошатнулся и вовремя уперся рукой в стол. Вторую запустил в волосы и с силой сжав, потянул. Отвратительно. Неправильно. Он не ожидал, что все может обернуться так. Он не хотел, чтобы все так оборачивалось!       Тело в белом костюме осело куда-то на пол, не в силах даже на стуле усидеть. Рана еще эта. Засаднила с новой силой, словно Ло не по воздуху своими словами резанул, а прямо по ней, зная, куда именно надо бить, чтобы было больнее. И у него это получилось. Задет был даже не разум, а задето было единственное, что сейчас осталось с Джоном — сердце.