Портальное сердце

      Деревья преклонялись под гнетом тяжелых капель, неодобрительно шуршали на небесные слезы. Мрачная погода держалась уже довольно давно, но она не создавала дискомфорта или чувства подавленности. Напротив, Джон очень любил работать перед открытым окном. Недовольно морщиться, когда заблудшие капли попадали на его записи через открытую форточку. Он пояснял это довольно просто: дождь успокаивает и отвлекает мозг от лишних мыслей, позволяя полностью сосредоточиться на работе.       Ло раньше часто переживал за своего близкого, боялся, что тот простудится, но Харрис лишь заводил шарманку со своей лекцией об истинной природе простуды. Ло выучил ее слово в слово, но все равно не переставал предлагать другу теплый плед. Иногда Джон принимал его, иногда отшучивался, говорил, что предмет текстиля пропах мертвечиной, на что Ло тихо усмехался и рекомендовал Джону меньше на нем лежать. За такое заявление в Ло обычно прилетал какой-то канцелярский предмет. Иногда ему удавалось увернуться, иногда — нет. А иногда он играл: делал вид, что Джон зарядил каким-нибудь ластиком слишком сильно по руке, так, что гарантированно на месте удара должен будет появиться синяк. Джон обычно на такое заявление не реагировал, но после гиперболизированных причитаний со стороны голубого шарфа продолжительное количество времени ему это надоедало и он, показательно громко уронив карандаш на листы бумаги, поднимался с рабочего места и шел к своему спутнику. Резко задирал рукав его худи и бегло просматривал руку — обычно, именно эта часть тела «страдала» у Лололошки. Закономерно ничего не обнаружив, Джон поднимал упрекающий взгляд друга, но сталкивался с томно-игривым взглядом со стороны. Можно было сказать, провоцирующим. Спустя пару секунд таких гляделок Лололошка хватал друга за талию, чуть приподнимая над полом. Он утыкался носом куда-то в шею, прикрытую рыжей банданой. Джон на такие акты пленения обычно возмущался исключительно показательно — ради уважения этих ролевых, что стали почти традицией. Да, иногда шаги в этой игре чуть отличались — менялись прилетающие в Ло объекты, менялись пораженные участки тела, но почти всегда так или иначе Джон приходилось касаться оголенной области. Это было своеобразным актом доверия — когда тебе позволено трогать другого без защиты. Ведь жестокий мир выработал у ребят некоторые параноидальные опасения.       Чаще всего эти игры заканчивались небольшим актом тактильности в молчаливом присутствии друг друга, после чего Ло оставлял Джона и тот возвращался к работе, но иногда Харрис одумывался и осознавал, что уже успел исчерпать ресурс своего мозга, поэтому соглашался пойти провести время с Лололошкой, а свои разработки и идеи закончить завтра.       Обычно они заваливались в спальную комнату — привычка ночевать в одном помещении так и не прошла. Джон стаскивал с Ло худи, ронял его на живот, усаживался сверху на бедра, а потом долго и муторно обрабатывал Лололошке его боевые шрамы — тот рисковал собой больше всего, а от чего вечно впутывался в передряги. И Лошке это нравилось. Нравилось то, что по отношению к нему проявляют заботу, а особенно это делает такой человек как Джон Дейви Харрис.              Вот так валяясь под его костлявым телом в очередной раз, Ло про себя очень собой гордится. Ему удалось «приручить» такого неприступного и непоколебимого ученого. Тот и вправду чуть больше обмяк — по началу было видно, что это приносит ему дискомфорт. Но потом Ло ясно дал понять, что они тут — единственные, и Джону нет совершенно никакого резона выстраивать какой-то особый образ, ибо Лололошке он нужен настоящий, такой, кто не будет тратить силы на вылизывание своей речи, реакции, отношений и походки. Ему нужен человек, который сможет постоять за себя, который сможет постоять за другого — за своего друга.       — Как далеко ты сегодня проехал? — негромко поинтересовался Харрис, ведя смазанным кремом пальцем по свежей ране.       Мощная мышца напрягалась — Лололошке было неприятно или даже больно, поэтому он не сразу собрался с мыслями на ответ.       — Почти дошли до новой деревни. Указатель сильно потрепало, я увидел только первые пару букв. Там все кустарником поросло, поэтому просматривается она плохо — может быть опасно. Ай! — Ло рефлекторно дернулся, когда Джон прикоснулся к новой ране.       Задумчиво закусив губу, Джон продолжил ублажать чужие повреждения, — тогда лучше вместе сходим. А то случись что с тобой и я не успею приехать — обочина вся заросла, в галоп мне лошадь не поднять, да и местность незнакомая. Думаю.       — Да-да, не дурак, все понимаю, — одернул того пациент, — можешь не пояснять.       — Ну и умничка, — хохотнул Джон, задумчиво протирая пальцы какой-то тряпочкой, — все, замри, сейчас заклею и будешь свободен. И как тебя только так угораздило… — в его словах не было злобы.       — Да Сильвестр птиц испугался — сбросил меня, Ло чуть поерзал и почесал подбородок о простыню, — Еще и ногой в стремени застрял. Растянул чутка.       — Возьми в следующий раз Персика. Мне так спокойнее будет.       — Ага, щас! — Ло хотел было развернуться, но Джон на упреждение вжал тому голову в кровать.       Лололошка на то лишь гулко хохотнул, после чего промямлил, — штоп мне шпокойно не пыло, да?       — Да замолчи ты, посмешище, щас отпущу уже тебя, нормально скажешь. — усмехнулся Джон, ловко разрывая зубами упаковку лейкопластыря.       Ло не предпринял и попытки возмутиться на это — напротив, размяк удовлетворённо, предвкушая скорое высвобождение из пут врача.       Джон возился с его ранами еще с несколько минут — проверял старые, оценивал качество залепления новых. А когда работа была выполнена, он свалился с тела Лололошки и принялся расстегивать свой разгрузочный жилет.       Ло поерзал, оценивая качество своих заплаток и общее состояние в целом, после чего уселся напротив спутника, разминая подзатекшие мышцы.       — Так что ты там сказать хотел? — проворковал Джон, ныне уже отбросивший элемент снаряжения и теперь задумчиво поправлявший кнопки на рукавах рубашки.       — Говорю: спасибо.              Джон выгнул бровь удивленно. Взгляд бросился на друга. Конечно, он не это говорил. Там про собаку что-то было. Врунишка.              — За то, что ты со мной. Спасибо. Что не бросил меня. Спасибо. Что выжить помог. Что спасал меня, — Ло отвел взгляд вниз, на сомкнутые на коленях руки, — от… одиночества?       Джон даже несколько оторопел от такого заявления. Завис на секунду, отвлекся от своей одежды. И Лошке этой заминки хватило. Он вновь налетел на друга, схватил его — обнял. Да с такой силой, что они повалились на покрывало, рискуя чуть ли не с кровати свалиться.       Джон толком сказать ничего не успел, только захихикал как-то нервно. Неловко ему. Воркуя что-то неоформленное, он хлопал друга по здоровым частям тела, требуя исторгнуться из своего личного пространства. Но Ло не реагировал. Сжимал того все сильнее, дышал куда-то в шею. Джон физически слабым не считался, но слабее Лололошки был определенно. Если Лололошка сам того не выпустит, то пробивать путь к свободе придется с кулаками. И ни Джон, ни, он уверен, Лололошка, этого не хотели. Поэтому пришлось лишь смириться.       Греться этим дождливым вечером теплотой чужих тел оказалось несколько приятнее, чем разрабатывать очередной тип генератора, поэтому Джон выпросился из объятий нехотя и спустя уже продолжительное количество времени, чтобы привычно изолировать весь дом металлическими укрепленными жалюзи, щелчок за щелчком ограждая их от сырого внешнего мира. Когда последняя задвижка встала на место, в доме воцарилась теплая атмосфера безопасности и уюта, сдобренная шумом дождя по кровле и треском печи из соседней комнаты. Джон вернулся к кровати, уже предвкушая продолжение тихих разговоров или простого молчания вдвоём, но остановился в дверях.              Лололошка, может, и выиграл шуточное сражение со своим другом. Но вот битву со сном он определенно проиграл. Ло размеренно дышал, даже не удосужившись укутаться в одеяло. Харрис провел взглядом по его спокойному лицу, по свежим царапинкам, по растрепанным волосам. Отметил то, как размеренно и безмятежно поднимается и опускается его грудь.              Ученый тихо выдохнул, осторожно опустился рядом и, не тревожа его сон, просто устроился ближе — ровно настолько, чтобы чувствовать чужое тепло.              И, пожалуй, впервые за долгое время позволил себе ничего не делать и ни о чем особо не думать.