Шарики

      Чем бы Петька ни занимался, всё у него не ладилось никогда: ни пирамидки, ни башенки из кубиков в детском саду, ни прописи, ни задачки в школе. Писал он, как курица лапой, а любил только петь да рисовать. Да и то ни слуха, ни голоса у него не имелось, а на его художества было без слёз не взглянуть. Но его будто не замечали, не трогали и не дразнили: обыкновенный русый мальчишка ничем особенным не выделялся. Он не был ни левшой, ни очкариком, ни безответным тихоней. Просто один из многих, считай, что – никто.  Только в пятом классе он прославился тем, что сломал турник на физкультуре, а в восьмом чуть не взорвал кабинет химии на лабораторной работе.       Как положено, бросил железные опилки в кислоту, но вместо того, чтобы просто поджечь лучинкой водород и услышать хлопок, надел на пробирку воздушный шарик. А когда тот надулся, завязал его ниточкой и отпустил летать по классу. Сначала все громко смеялись, но потом, когда Петька влез на парту и ткнул в него горящей лучинкой, перепугались. Бахнуло знатно. А у Петьки по химии за год вышел «трояк».       После девятого класса Петька сбежал в училище, поступив без особого труда. Но не на электрика или повара, и даже не на сантехника или автослесаря, а на обычного маляра-штукатура. Учился он так себе, с пятого на десятое, зато получил каким-то чудом койку в общаге в одной комнате с двумя товарищами. Те, правда, сильно не докучали, потому как целыми днями пропадали то на учёбе, то в гаражах, где пытались привести в чувство своё «ведро с гайками» – купленный с рук поношенный автомобиль.       Первые месяцы Петька пытался хоть как-то обжиться, переделывая всё в комнате на свой лад. Отодрал поблёкшие обои и просто покрасил стены. Притащил круглый стол с помойки, отжёг паяльной лампой, отшкурил, прошёлся морилкой и лаком. Вместо дурацких поролоновых сидений, покрытых дерматином, приволок из дома с балкона два венских стула, отремонтировал их и перетянул ткань. Приколотил на стенки полочки под свои книжки и поменял люстру с обычного матового плафона на деревянную шишку, собранную из маленьких лепестков. Повесил на окно тюль вместо пыльных жёлтых штор – и впервые почувствовал себя дома, где всё так, как надо.       Все остальное время он жил, как хотел. В соседних комнатах ребята, дорвавшись до свободной жизни, то бухали, то водили девчонок, то курили травку, то устраивали концерты для своих бесчисленных приятелей и знакомых. А Петьке было не до этого: он целыми вечерами работал – то на заправке, то на шиномонтаже, потому как был мелкий, тощий и хилый, и в грузчики его не брали. Но зато Петьке удалось слегка поднакопить деньжат, пока он учился, и ни во что не вляпаться.       А когда он кое-как закончил учёбу, его сразу забрали в армию – и целый год Петька прослужил на флоте, ни разу не увидев настоящего моря. В тридцати километрах от берега находился склад старой списанной морской техники, который зачем-то нужно было охранять. Как будто ржавые железяки могли кому-то ещё пригодиться! От нечего делать Петька качал себе пресс на подвесах и отжимался на стойках, а то и таскал, точно гири, распиленные на части кнехты.       Он вернулся со службы домой загорелым с головы до ног белозубым чертёнком с подтянутой фигурой и твёрдой уверенностью в том, что теперь-то он точно свободен. Никому он был больше не нужен, и никто от него ничего не хотел.       Было ясно, что делать потом: на работу устроиться, семью завести и детей – и жить дальше, как все, от зарплаты до зарплаты, от свадьбы до пенсии. Так его мама с папой всю жизнь свою прожили, и ничего. Так ведь многие люди живут, и никто не жалуется.       Но Петька не был бы Петькой, если бы он так и сделал. Нет, всё опять пошло через задницу, как всегда.