моя роза будет жить

Тайны мировоздания не могут нести знания, Откровения лишь в вере пламенной, И вам доступна Вселенная сокровенная, В мудрой глупости хранится нетленная.

***

      Шарлатан, лиходей и колдун — Мин Юнги называли по-всякому, и ему было всё равно, что они говорят. Они в него не верили, вешая на его ярлык брехуна, или верили слишком сильно, но он не верил в них, в пустых, ничтожных злословцев, что обходили его окраинный лесной дом стороной — они боялись его, боялись встретиться лицом к лицу и лишиться души, боялись стать частью зелья или обряда, боялись попасть в магическую ловушку.       Тёмный лес, всегда влажный и мрачный, пугал не меньше самого ведуна. Он был будто живым, он дышал, он жалобно вздыхал, он трагично завывал, что кровь леденела в жилах, — жуткие звуки сплетались тревожной вязью, крепкой и цепкой, как паучья паутина, а затем рассыпались, легонько стуча в оконца, топчась на ночных порогах, или жителям так лишь казалось. Даже думать о том, кто жил в том лесу, боялись, произносить его имя не смели, ведь тогда он мог прийти во снах, и не было больше покоя тому, кто его упомянул, или ему казалось, что нет ему покоя.       Трусы и глупцы, невежды и балаболы — таковыми их считал Мин Юнги и раскрывать правду о себе не спешил. Он ждал ученика. Того самого, что поверит в него и придёт получить знания, он не будет страшиться нелепых выдумок и сказок, что нависали над его лесом, он не будет бояться обратиться к нему по имени и не назовёт пустозвоном, он отбросит гордыню и придёт за знаниями к тому, в кого верит непоколебимо. Он не испугается этого прекрасного леса, полного переливчатого пения птиц, ночного уханья сов и копошения животных. Он полюбит каждую невозможно красивую травинку, каждое величественное дерево с причудливым узором на коре, каждый ажурный листочек, что в ходе своей недолгой жизни сменяет цвет от зелёного до жёлтого или красного, карминного и коричневого. Он будет наслаждаться симфонией леса, как ею наслаждается сам Юнги, гуляя проторёнными тропками. Юнги ждал, и ожидания затягивались, но он верил, что день придёт.       И он пришёл.       Это был молодой мужчина, на лице которого молодость схлестнулась с неприрученным азартом в глазах, в которых не было страха, но живой интерес к обстановке и самому чародею.       — Я пришёл к тебе, учитель, — сказал он с апломбом, с неприкрытым любопытством разглядывая большую комнату, что была и залом, и кабинетом.       Посреди комнаты перед камином лежал ковёр ручной работы, рядом — большое кресло с широкими подлокотниками, настолько протёртое, что гостю казалось, что мужчина даже спит тут. Скудный интерьер с пустыми стенами не давал простора фантазии. В отдалении пылился шкаф с ингредиентами и посудой для опытов, на столе лежал на боку котёл, а в нём — сосуды и склянки, пустые и грязные. Деревянный интерьер покрылся толстым слоем пыли.       Да и сам учитель оказался не столь стар, как о нём говорили, совсем не стар, скорее, слишком молод для колдуна с такой громкой славой. Сомнения в душе гостя, с которыми он переступал порог, стали крепнуть — а действительно ли колдун обладает тем могуществом, которое ему приписывают? Даже лес не был и на малую толику столь страшен, как о нём ходит молва.       — Зачем? — и голос его тоже не был старческим. Учитель звучал, как расстроенный контрабас, с хрипотцой и презрением в голосе, оно было и в его взгляде небольших, слишком ярких для старика глаз — чёрная их смоль, казалось, кипела, — и в позе, уверенной и непоколебимой, и в каждой мелкой морщинке, что расходились лучиками к вискам от прищура.       Он не смотрел в лицо гостя, он увидел, что в левой руке тот держал розу, и разглядывал её слегка поникшие лепестки, что будто, устав плакать от безнадёжности, смирились со своей судьбой.       — Научи меня своей науке, — сказал гость горячно и, раскрыв полы тяжёлого плаща, вытащил мешочек. — Вот золото, и я даже больше заплачу, научи меня, — мешочек упал к ногам Юнги, окутавшись лёгким облачком пыли, что мгновенно осела, будто её и не было. Но поздно, гость уже увидел, как она золотилась в свете игривых сентябрьских лучей, проникающих через мутное стекло старых деревянных окон. На подоконниках лежали старинные книги, часть из них башенками выстроилась на полу.       — Научить превращать камень в золото? — вскинул брови Юнги. — Этим золотом ты собираешься меня одарить?       — Нет, настоящим, — ответил гость, ничуть не смущаясь своих слов. Он рубил с плеча, привыкший говорить в лицо всё, что в голове. Он считал это своей силой, а тех, кто называл это ограниченностью и хамством, он не слушал, ведь он передовой человек, в его понимании вежливость — это ужимки канувшей в лету аристократии.       — Выходит, мои знания — это фальшь? И любое созданное моими руками золото — фальшивка?       — Я не говорил этого.       — Ты это подразумевал. Ты не веришь в меня, но хочешь, чтобы я тебя учил?       — Хочу! — гость сделал шаг вперёд, полы плаща взметнулись с хлопком и опали, Юнги увидел замызганные сапоги, но подумал он не о том пути, что проделал к нему этот человек, а о том, что роза уже несколько дней без воды. — Я шёл к тебе долго в надежде учиться у тебя. И она не угасает, моя надежда, даже несмотря на то, в каком состоянии твой дом.       — И в каком он состоянии? — Юнги повернулся к нему спиной, чтобы разворошить огонь в очаге, тот занялся веселее, стал пощёлкивать, вступая в шуточный бой с кочергой.       — Тут всё покрыто пылью, и уже давно, — снова осмотрелся гость. — Твой кабинет, если можно так назвать этот уголок, выглядит заброшенным. И книги, давно ли ты открывал их?       — Давно, — не стал юлить Юнги, вновь оборачиваясь к гостю. А тот принялся разглядывать его простые одежды, лишённые и намёка на магическую сущность: простая белая рубашка с длинным рукавами, завязки на которой распущены и болтаются при каждом движении, широкие тёмные брюки, неподпоясанные и держащиеся на бёдрах на одном честном слове, босые ступни. Волосы его, нестриженные, обросли и ложились чёрными локонами на плечи. — Зачем читать книги, когда я всё уже прочёл? Зачем мне эта посуда и ингредиенты, когда я научился творить без них?       — Если ты действительно настолько хорош, как говоришь, то докажи это, и тогда я преклоню колени пред твоим гением. Я пойду за тобой до конца.       — Конца? Я не собираюсь пока умирать.       — Конечно же, нет, — помотал головой гость. — Ведь тебе нужно передать свои знания, и я с благодарностью приму их.       Юнги рассмеялся на это, хриплый, распевный смех его прокатился по комнате, отскакивая от стен и затихая. Гость его мелко улыбался, рассчитывая, что смех этот — шаг к успеху.       — Ты просишь учить тебя, почти клянёшься в верности, — медленно проговорил Юнги, отсмеявшись, — но ты не веришь в мои знания.       — Слова — пустышка, — всплеснул руками гость. Роза качнулась в воздухе, но резкое движение не пробудило её ото сна. — Много про тебя говорят, но у них нет доказательств твоего таланта. А я верю в тебя, и поэтому я здесь.       — Твоя вера — вот что пустышка, — и гость на эти слова нахмурился, сделал страшные глаза, сжимая кулаки. Стебель розы смялся, Юнги не прервался: — Ты полон сомнений, полон недоверия. Ты жаждешь знаний, но ты не понимаешь, что путь к знаниям — уже знания. Каждый шаг по этому пути — это знания. Если для тебя эти слова пустой звук, то пока ты ничего не понимаешь.       — Я понимаю! — выкрикнул гость. — Поэтому я здесь, чтобы обрести эти знания. Поэтому я шёл к тебе пешком, поэтому не побоялся молвы, что превозносит твои умения, приравнивает их к божественным.       — Ах, — губ Юнги коснулась усмешка, кривя их, но не лишая первозданной живописности, — ты о тех, кто боится меня, а за глаза называет шарлатаном?       — Они только говорят так, но сами боятся тебя.       — А ты хочешь, чтобы они и тебя боялись?       — Страх — это сила, но я хочу, чтобы они меня не боялись, а уважали. Я буду помогать им. Буду лечить их от недугов, и слава моя будет греметь далеко.       — Так твоя цель слава?       — Нет же! — вновь повысил голос гость. — Я пришёл за знаниями, которые буду использовать во благо. — Юнги молчал. Гость говорил о благе для других, держа в руке срезанную розу. Он топтался, ожидая какого-либо ответа, но, не получив его, продолжил: — Всё, чего я прошу — это одно единственное доказательство, и я забуду всю свою жизнь до встречи с тобой, — он поднял руку с розой, сунув её почти под нос Юнги. — Покажи, на что ты способен. Сожги её до пепла и возроди к жизни.       — Способен? Ты уверен, что я способен сжечь её?       — Любой способен сжечь что угодно, — пожал плечами пришедший. — Вернуть её — вот что я хочу увидеть.       — Сжечь то, что живо по воле божьей?       — Божья воля не мешает тебе колдовать, — оставался он непоколебим. — К тому же всё смертно, и она не исключение. Срок жизни цветка недолог.       — Поэтому ты срезал его?       — Чтобы принести тебе. Она уже увядает, какой-то день, и всё.       Юнги не сводил глаз с розы, что почти безжизненно покачивалась в воздухе, удерживаемая чужими пальцами. Они трясли её, отнюдь не нежно, как она того была достойна.       — Душа её бессмертна. Кинь её в огонь, и роза превратится в пепел — это то, что увидят твои глаза.       — Она сгорит, — сквозь зубы проговорил гость, жилка на глазу его дёргалась, и капилляры покраснели, — и пепел будет настоящим.       — Сменится лишь её облик. Я могу одной мыслью изменить его снова, и ты вновь увидишь прекрасный цветок в его первозданном великолепии.       — Хорошо, пусть так. Покажи же мне свою ворожбу, — настаивал гость, кровь прилила к его длинной шее и кипела у корней волос.       — Я говорю, — чётко проговорил Юнги, не поддаваясь чужому настроению и оставаясь спокойным, — что, как настоящий прохиндей, не сделаю ничего благого, а лишь создам морок. Этому ты хочешь научиться? Такому фокусничеству?       — Я хочу научиться всему, что ты мне дашь! — Никак не отступал человек, криком пытаясь достучаться до учителя. — Я обещаю посвятить свою жизнь тебе! Но за это я прошу всего лишь показать мне, как из пепла ты возродишь эту розу! — выкрикнув это, он бросил её в огонь. Пламя мгновенно приняло её в свои жадные объятия. Оба мужчины застыли, глядя за тем, как оно обволакивало смятый стебель и кусало лепестки, она не сопротивлялась, но и горела нехотя. — О Боже, — снова вскричал пришедший, — даже огонь твой не может сжечь! Знания? Каким же знаниями ты можешь научить, если не можешь даже превратить несчастную розу в пепел? Твоя бравада — это пустые слова. Твоя сила — это пыль. Так живи же в своей пыли, ты и сам не крупнее пылинки.       Схватив с пола мешочек с золотом, гость унёсся, громко хлопнув дверью. Юнги не вздрогнул. Он подошёл к очагу, где скукожилась некогда прекрасная роза в охватившей её со всех сторон жаркой стихии. Огонь кидался на неё, жалил хвостами огненных плетей, не щадя. Лепестки её были опалены, но ствол горел неохотно — из сердцевины текли соки и не давали пламени разгореться, и она ещё не рассыпалась прахом. Юнги не боялся огня, он посмотрел на него, сдвинув брови, и тот присмирел. Сунув голую руку в камин, прямо в самое сердце кроваво-красного пылающего пламени, Юнги вынул розу из камина, держа её двумя пальцами. Огонь не тронул его, он не смел целовать хозяйских рук без разрешения. Юнги оглядел страдалицу, со всех сторон в следующее мгновение она начала менять облик, будто оживая.       Как росток, что пробивается сквозь толщу плодородной земли, удобренной и влажной, роза заново начала обретать стебель и шипы, вместо сожжённых листьев стали охотно распускаться свежие листки, нежно-зелёные, а опалённые лепестки, один за другим, опали к ногам Юнги и тут же новые, бархатные и упругие, заняли их место. Юнги держал её на расстоянии вытянутой руки, наблюдая за тем, как она словно родилась заново.       Он держал её осторожно, не задумываясь пока над тем, что с нею делать дальше. Ему захотелось вновь увидеть её былое величие, и он вернул ей привычный облик — Мин Юнги не шарлатан, он искусный ворожей, который хотел, чтобы в него верили без каких-либо доказательств, но никто не верил.       Задумавшись, он пропустил момент, когда один из шипов уколол его прямо в мягкую подушечку пальца, кожа у него белая и тонкая — кровь брызнула мгновенно, окрашивая стебель алым. От неожиданности Юнги бросил розу об пол, и в воздухе будто разлился лёгкий сладкий аромат, а лепестки осыпались бархатным одеялом к ногам прекрасного нагого юноши: он сидел на бедре, упираясь ладонями позади себя, перед Юнги на месте, куда упала роза, хлопал пушистыми ресницами и даже не думал прикрывать достойное античных статуй тело, что выдавало себя лишь цветом кожи — цвета мёда лугового разнотравья. Голову его украшали гречишные кудри, золотящиеся в солнечной пыли. Большие глаза смотрели на Юнги вопросительно, на лбу проступила морщинка. Он почесал кончик носа, на котором маленьким пятнышком темнела родинка, и затем чихнул.       Юнги никогда не находил красоты ни в одном представителе своего рода — человеке, — но отпечатанная на лице Розы невинность трогала душу.       — Добрый день, — сказала Роза. Голос её был подобен каплям утренней росы, что оживали с первыми лучами солнца, срываясь с листьев и с протяжным звоном разбиваясь оземь.       — Добрый, — ответил Юнги. Тот, кто принёс её, ни поздоровался, ни попрощался, и не оставь он тут Розу, Юнги забыл бы о нём тут же. Вежливость цветка подкупала.       Роза перевела взгляд на свои руки, затем оглянулась на очаг, из которого её достали, и снова на руки — на них не осталось и следа от укусов, коими щедро наградило её пламя. Оно смотрело в ответ на Розу, бесновалось в плену своей каменной кладки, но не могло уже достать до неё.       — Почему он бросил меня в огонь? — спросила Роза. — Он ведь любил меня, растил.       — Растил, — согласился Юнги. Он присел около Розы и аккуратными движениями стал натягивать ей на плечи плед. В комнате было тепло, но Юнги, глядя на нагое тело, было зябко. Их взгляды встретились, и носы столкнулись, небольшой нос Юнги коснулся родинки, и он тут же отпрянул. Казалось кощунственным касаться этой девственной непорочности. Юнги поднялся на ноги и закончил свою мысль: — Но власти над ним ты не имела.       — Власти? Что это?       Юнги усмехнулся, Роза знала слово «любить», но не знала слова «власть».       — Власть — это арфа, сыграв на которой можно было бы усыпить его в неге чарующей мелодии, но ты не умеешь играть. Власть — это меч, который можно было бы поднять в воздух и отсечь ему руку, когда он кидал тебя в огонь, но ты не умеешь ковать клинков. Власть — это корона, которую можно было бы поместить себе на голову, чтобы заявить о своём величии над другими, но ты не сумеешь сплести корону, не сумеешь добыть драгоценных камней, чтобы украсить её, и солнце со звёздами не спустятся с небес, чтобы блистать в венце. Но власть смогла взрастить цветы, прекраснее которых нет ничего на свете, и она может рвать их, топтать, жечь.       — Так это он имел надо мной власть?       — Власть — да, но не твою любовь, — Юнги вскинул бровь, глядя на хмурое лицо Розы, — ведь так?       Роза молчала, обдумывая услышанное. Слова эти были острее невыкованного клинка, но чародей и не махал им — просто достал его из ножен, показывая, как переливается сталь. Они были сложнее неведомых ушам Розы мелодий. Они были тяжелее призрачной короны. Они оплетали сознание, сковывали тело и пускали лёгкую дрожь по позвоночнику. Власть — это сила. А у Розы из защиты только колючки, и те ей обрезали, чтобы не кололась. Она поёжилась, кутаясь в бархатный плед и обхватывая себя за медовые нагие плечи, на которые облизывалось пламя в очаге — голодное и дерзкое.       — Я не знаю, что такое любовь. Он говорил, что любит.       — Людям свойственно болтать, — подытожил Юнги, рассчитывая прекратить на этом разговор. Роза знала слова, вероятно, она много слышала от своего господина, но многие смыслы оставались ей неведомы.       — Людям?       — Да, он и я, мы из рода людей, — объяснял он терпеливо. — А ты — цветов, ты роза, но теперь в человеческом облике.       — Но ты не такой как он, ты не позволил мне сгореть и сделал таким же человеком.       — Так вышло, Роза, — не стал просить прощения Юнги. Всё случившееся лишь стечение обстоятельств.       Роза на обращение вспыхнула, блеснув янтарными очами, в которых застыла россыпью пыльца:       — В саду было много подобных мне, — она прикрыла глаза, ресницы затрепетали. Перед её глазами возникла оранжерея, в которой её растили среди себе подобных. Он приходил каждое утро, поливал их и нашёптывал, какие они у него красивые, какие желанные, как все хотят их. Он срывал их и говорил, что их ждёт чудесная судьба, и ни одна не вернулась к ним обратно — каждая сорванная зажила где-то счастливо, Роза верила в это. В один день он сорвал и её, обрезал шипы, приговаривая, что она избранная — самая красивая, и она ему поможет, ведь грех не воскресить такую красоту, ни одно живое сердце, способное к магии, не позволит ей сотлеть. Поначалу, эти слова, пусть и звучащие двояко, обнадёживали, но Роза чувствовала, что увядает, и жизненные силы, лишённые корня, не знали, где взять подпитку, а потом он кинул её в огонь. С кончика ресниц сорвалась крупная слеза, и Роза открыла свои невозможно-глубокие глаза, они были влажными, будто янтарь тонул в океане. — И все мы были розами. Я не хочу быть Розой.       — О, ты знаешь слово «хочу».       — Он многого хотел, — сказала Роза. — Людям свойственно хотеть.       — Твоя правда, — усмехнулся Юнги. Он и не думал, что найдёт в цветке интересного собеседника, но разговор затягивал его, и Юнги устроился в кресле у камина.       Роза встала, туже оборачивая вокруг себя плед, и села на подлокотник, заглядывая в глаза тому, кто дал ей новую жизнь. Она ожидала, что он даст ей новое имя. То, что было у неё, никуда не годилось.       — Хочешь человеческое имя? — понял этот страждущий взгляд Юнги. — Бери любое, кроме Мин Юнги. Это имя моё — Юнги.       — Юн-ги, — по слогам повторила Роза, будто смакуя каждый. Они ложились на её язык, с выдохом соскальзывали с трепещущих солоноватых губ и растворялись в умиротворении. — Красиво. Это мелодия?       — Разве твои губы арфа?       Роза задумалась. Она не знала, что такое арфа. Но имя его звучало чарующе, как мелодия. Выходит, губы — арфа. Она несмело кивнула, и подтвердила голосом:       — Вероятно, наши губы — это арфа.       Юнги усмехнулся, но не стал ни отрицать, ни подтверждать. Он следил за мышлением Розы и находил его невероятно увлекательным.       — Мне нравится играть на арфе, — сказала Роза и робко улыбнулась. Юнги улыбнулся в ответ.       — У тебя неплохо получается, — согласился он. — Ты быстро учишься.       — Людям свойственно учиться, — кивнула она важно.       — И снова в яблочко, — Юнги, смотря в лицо Розы, напомнил: — Ты можешь выбрать себе имя самостоятельно. Есть что на уме?       — Тэхён, — сказала Роза. — Я слышала это имя раньше, но я не знаю, чьё оно.       — Возможно, оно всегда было твоим, но ты забыл об этом.       — Я помню много, — ответил Тэхён, — но и забыл немало. — Розам не нужна одежда, а людям нужна, — он вопросительно вскинул бровь в немой просьбе, и Юнги вздохнул, выбираясь из любимого кресла. Сегодняшний гость недалеко ушёл от истины — Юнги проводил много времени в нём, иногда и спал.       — Пойдём, раздобудем тебе людское одеяние.       — Как на тебе?       — Как на мне.       Юнги увёл Тэхёна в свою спальню. Она была расположена за неприметным стеллажом. Внутри лишь кровать да сундук с одеждой. Открыв его, он стал рыться, вытаскивая то одно, то другое, предлагая это Тэхёну, и ему предстояло выбирать самостоятельно. Он выбрал всё то же, что было и на Юнги: белая рубашка и широкие брюки. Если на Юнги одежда висела, то на Тэхёне она сидела изящно и элегантно, как на настоящем принце, и Юнги это нравилось.       — Будешь спать здесь, — сказал ему Юнги.       — А ты?       — Этой мой дом, — проворчал Юнги по-хозяйски, — я всегда найду себе местечко. Отдохни, ты устал с дороги.       Тэхён благодарно кивнул и шмыгнул под толстое байковое одеяло, оно лежало на нём тяжёлой тучей и обещало подарить самые сладкие грёзы. Спать лёжа ему было в новинку, но сразу понравилось. Тэхёну в доме Юнги нравилось абсолютно всё от протяжного скрипа половиц до бревенчатых потолков, паутину с которых он уберёт завтра. Научится убирать и уберёт.

***

      Вечером Тэхён нашёл в гостиной арфу. Она стояла у кресла, освещаемая огнём из камина, да так просто, будто это всегда было её местом — на ковре из шёлка. Юнги возился где-то за стенкой, Тэхён пошёл на звуки, убирая пальцами сплюшки с глаз, он обнаружил его в другом маленьком закутке, подобном тому, что был отведён под спальню. Здесь был стол и два стула, плита и целый шкаф с крупами. С потолка свисала железная люстра, в ней горели свечи, и воск с них капал прямо на стол, образуя застывшими пятнами ровный круг.       — Что это? — спросил он у Юнги. — Там, у камина.       — А на что похоже?       — Очень большое, — стал размышлять Тэхён. — Выглядит опасно. Неужели это меч?       — Меч, — проговорил Юнги, смакуя ответ.       — Меч? — принял это за положительный ответ Тэхён, удивляясь, будто и не рассчитывал угадать. — Но я его не ковал.       — Очевидно, что сковал его я, — объяснил Юнги, помешивая варево в кастрюльке. — Проголодался? Сейчас будет каша. Манная.       — Для меня? Никогда не пробовал, — Тэхён взобрался на стул и приложил руку ко впалому урчащему животу. — Это чтобы он не ругался?       — Именно.       — Здорово, он меня разбудил, — он сложил руки на столе ладонями вниз и снова его взгляд стал серьёзным. Юнги спиной чувствовал эту тяжесть. — Мне не нужен меч, я не хочу сечь рук.       — Даже тех, что срезали тебя? — Тэхён кивнул. — Даже тех, что кинули тебя в огонь? — Тэхён снова кивнул. Юнги обернулся, чтобы встретиться с его взглядом своим, и в нём читалось спокойствие и уверенность в принятом решении.       — Меня срезали, и я оказался здесь. Пытались сгубить меня огнём, но не понимали, что это невозможно. А сейчас я здесь и скоро буду есть кашу. Разве могло всё сложиться ещё лучше?       — Конечно могло, — усмехнулся Юнги вновь возвращая своё внимание каше, — если бы сейчас был июнь и поспела клубника. Она бы тебе понравилась.       — Я дождусь июня, — Тэхён поиграл пальцами по столешнице, и незамысловатый ритм этот знаменовал его намерение остаться. У Юнги потеплело на душе.

***

      Поев, они вернулись в зал. Арфы там больше не было, зато под потолком была зажжена другая железная люстра — ещё больше, и свечей в ней было несколько десятков, Тэхён даже сбился со счёта.       — А кто их зажигает? — спросил он, смотря на то, как воск плавится и капает, но, не долетая до пола, растворяется в воздухе.       Юнги пояснил:       — Ковёр не любит свечей, свечи не любят ковёр — у них взаимность, — и, убедившись, что Тэхёна устроило объяснение, ответил на вопрос вопросом: — А кто зажигает звёзды?       — Я не видел звёзд.       — Так пойдём, посмотрим, — Юнги качнул головой в сторону двери и приглашающе указал ладонью. Тэхён направился на выход, а Юнги, подхватив с кресла оставленный на подлокотнике бархатный плед, накинул его на плечи Тэхёна, и услышал за это слова благодарности. Цветок был очень вежлив.       Было новолуние, но во дворе всё равно было не так темно, как в комнате, в которой Тэхён проснулся. Там не было зажжено свеч, и не было окна, чтобы свет звёзд имел возможность проникнуть внутрь и помешать сну.       — Значит, они зажжены, чтобы было светло? — спросил Тэхён, стоя, запрокинув голову. В его тёмных глазах отражались созвездия, коими полнился небосвод, они путались в его длинных ресницах, соскальзывали на щёки, целуя родинки.       Здесь, в лесу, звёзды всегда были яркими, и Юнги любил наблюдать за ними. В некоторые ночи звёзды сыпались с неба, путая его бледный лик с луной, и их можно было ловить в карман. Но он никогда их не ловил — что с ними делать потом? Короны, чтобы украсить её звёздами, у него не было.       — Если звёзды кто-то зажигает — значит — это кому-нибудь нужно, — процитировал Юнги поэта. — Это стихи.       — Неважно, кто их зажигает, — прошептал Тэхён тихо, чтобы не спугнуть безмолвной красоты, — важно, что они нужны. Ты почитаешь мне ещё стихи, Юнги?       Юнги согласился. Они вернулись в дом, устраиваясь каждый там, где ему было удобно: Юнги в своём любимом кресле, а Тэхён — на ковре, ковёр не любил свеч, но не возражал против ещё одного цветка, коим пышноцветием пестрил и кичился.       Ему не нужна была книга, Юнги помнил всё прочитанное наизусть, но он взял ту, которую Тэхён выбрал из всего книжного многообразия. Выбирал он не по обложке, а ту, что хотела быть прочитанной вслух, — она так и лежала раскрытой, шевеля страницами с каждым воздушным потоком.       Голос его, ленивый и с хрипотцой, усыпил Тэхёна, как бы тот ни старался держать глаза открытыми, заслушавшись мелодией слов, веки тяжелели и скоро он не смог удержать их тяжести, сомкнув и сладко засопев. Юнги обтёр его ступни, а затем поднял и перенёс в кровать — парень хоть и был высок и статен, весил не больше пушинки, — а сам устроился в кресле, и ночь напролёт играл в гляделки с огнём.

***

      Поутру Тэхён нашёл Юнги на разбитом за домом огородике, он корячился над кустиками картошки, уже подсыхавшими и готовящимися дать урожай, но всё ещё подвергающимися нападкам колорадских жуков. Сад-огород был небольшим, Юнги на нём выращивал овощи на зиму. Тут были и ягоды, и плодово-ягодные деревья, и даже цветы: вдоль каменистых дорожек был высажен бело-лиловый вереск, на тонких стеблях колыхались при малейшем дуновении ветерка разноцветные ветреницы, солнечный гелениум буйствовал кирпично-багровыми и огненно-красными лепестками, и над их круглыми мохнатыми сердцевинами кружили взявшиеся невесть откуда осенние пчёлы, огненно-оранжевые хризантемы сливались с медно-красными георгинами, плотные бутоны астр-октябринок набухали и готовились принять смену, и над ними, словно маленькие воздушные облака, высились пышные гортензии, а чуть дальше — цвели гордые садовые розы. Взглянув на них, Тэхён спросил Юнги:       — Разве место мне не среди них на грядке?       — А тебе хотелось бы к ним?       — Они красивые.       — Ты тоже красивый.       — Значит… — Тэхён споткнулся на слове, ловя себя на мысли, что ему не хочется ни на грядку, ни обратно в оранжерею, перекрытую рифлёным стеклом, что пропускало солнечные лучи, но через него не видно было звёзд. Звёзды Тэхёну очень понравились, и он хотел смотреть на них каждую ночь. — Нет, мне нравится жить в доме, — сказал он твёрдо.       — Тогда живи в доме, — просто заключил Юнги.       Секундное наваждение, когда Тэхён вновь представил себя цветком в земле, сошло на нет, и теперь он оглядывал огороженный редким частоколом участок с новым интересом, более не боязливым. Вдоль ограды клонили головы к земле полные семян подсолнухи, яблони кренились от наливных яблок, касаясь кончиками веток земли, пылала алым костром калина, пели птицы, солнце светило, и было по-настоящему хорошо.       — Ты научишь меня, как тебе помочь? — спросил Тэхён.       — Иди панамку надень, — посоветовал Юнги, оглядев помощника с ног до головы. — И обувь. На улицу лучше не ходить босиком.       Тэхён убежал, сверкая пятками, но вскоре вернулся:       — А что такое обувь? И панамка?       Кряхтя, Юнги повёл его в дом, чтобы найти искомое и объяснить.

***

      Щедрая осень одарила их стол множеством разноцветных плодов, а лес окрасила мандариново-оранжевым, лимонным жёлтым, багряно-красным и множеством их оттенков. Ленивое солнце не спешило покидать их мест, и листва грелась в томливых и нежных его лучах, прежде чем задули ветра, сквозящие в оконные щели, задувающие под половицы, и сдувающие пёструю красоту с веток, со свистящим хохотом раздевая деревья.       Листопад был прекрасен и печален одновременно, Тэхён брёл по тропе, опавшая листва нежно шуршала под подошвами, и он внимательно следил за тем, как листья кружатся в своём последнем танце, то медленно, то быстро, а затем находят покой на замерзающей земле, ложась друг на друга невиданной красоты ковром.       — Таков их век, — сказал Юнги, заметив в пытливых глазах отблески тоски — она была ещё несформированной, один лишь намёк, который хотелось погасить. — Пора цветения коротка как лето, но жизнь их прекрасна.       — Разве они не умирают на наших глазах?       — Они перерождаются. Они опадают, и земля принимает их в свои объятия, сливаясь в одном лишь им известном таинстве, опорами которому служат забота, самоотверженность, бескорыстная жертвенность.       — Звучит хорошо, — кивнул Тэхён и повернул голову к Юнги. — Я хочу узнать об этом таинстве.       — Тогда тебе придётся стать листом, — невозмутимо сказал Юнги. — Или землёй.       — Нет уж, — Тэхён надул губы и потянул Юнги за рукав. — Юнги, расскажи об этом таинстве, ты же знаешь.       — Я не могу раскрывать чужие тайны, — вздёрнул тот свой небольшой гордый нос, а Тэхён вздёрнул свой и надул щёки.       По-детски бунтуя, он начал пинать листья, они поднимались и тут же, растревоженные, падали обратно, и, успокоенный словами Юнги, играясь, Тэхён забывал о грусти. А вечером Юнги прочитал ему о том, как опавшие листья обогащают почву органикой и улучшают её структуру, как помогают земле сохранить влагу, и как с приходом холодов они героически станут защищать корни от заморозков.       — Настоящие герои, — восхитился Тэхён.

***

      Зима пришла неожиданно. Она всегда грозится нагрянуть снегопадом, промозглыми ветрами и леденящими морозами ещё в ноябре, кидая намёки на свой визит в октябре, но приходит лёгким снежочком в декабре, за ночь покрывая весь мир белым, будто одевая детишек в тёплые одёжки, и вот к утру по земле стелется белое полотно, на лапах и ветках деревьев — пушистые перчатки и митенки, на кустах — широкие белые шарфы.       Тэхён проснулся, и когда вышел в зал, то заметил, что в окнах всё белым-бело. Юнги всё ещё нежился в излюбленном кресле и кутался в бархатный тэхёновский плед, спать в нём, под треск камина, было приятно и мягко.       — Юнги! — закричал Тэхён, впечатываясь носом в стекло: — Там снег! Настоящий снег! Просыпайся!       — Звучит, — он зевнул, широко распахивая рот, — холодно.       Но Тэхён был слишком взбудоражен. Он уже подскочил к Юнги и тянул с него плед, призывая скорее бежать на улицу.       — Поторопись, пока он не растаял.       — Ты ещё увидишь много снега.       — Но сегодня он первый.       — Важно, что не последний.       — Пошли скорее!       — Оденься сначала, иначе замёрзнешь, — он прекрасно знал, что цветы не любят зиму, её переживают только многолетники, да те, что растут в оранжерее. Те, о которых заботятся. Юнги заботился о розе, что решила поселиться с ним.       Тэхён кинулся к вещам, принимаясь перебирать колючие свитера, а потом нашёл коньки и стал размахивать ими:       — Юнги, а можно мы пойдём на каток?       — Лёд ещё не схватился.       — А, понятно, — мгновенно расстроился Тэхён.       — Под воду уйдёшь, как пить дать.       Тэхён представил и хихикнул:       — Каламбур, — его ужасно радовало, когда Юнги загадочно шутил, умело играя словами, делая их крылатыми. — Но знаешь, я люблю воду.       — И ледяную?       — Бр-р, — от одного только слова зазнобило, и Тэхён передёрнулся, мотая подбородком.       Тут же захотелось согреться, и глаз его упал на пушистый, нежнейший свитер из альпаки, почему же раньше он его не замечал? Юнги усмехнулся и потянулся.       — Ты готов?       — Всегда готов!       Тэхён собрался очень быстро, а Юнги будто бы всегда был собран.       — Тогда вперёд, — сказал он и распахнул дверь, запуская внутрь небольшой порыв ветра, что занёс на порог горсть сверкающего снега, и глаза Тэхёна, большие, как два спелых апельсина, заискрились настоящим счастьем.       Он сделал шаг за порог, и тут же под ботинком хрустнули снежинки.       — Я сломал их, — прошептал Тэхён, пугаясь не на шутку. Он трогательно прижал к себе спрятанные в варежки ладошки и раскраснелся, не двигаясь с места.       — Не сломал, — тут же успокоил его Юнги, выглядывая из-за его плеча. — Я покажу тебе снежинки потом, — у него были книги о снеге, и даже с иллюстрациями, — их сломать невозможно.       — Но ведь нет ничего невозможного.       — Нужно очень постараться, чтобы их сломать, — Юнги тоже сделал шаг, и снежинки снова хрустнули. — И ботинки нам в этом не помогут.       — Правда? — Юнги кивнул, и окрылённый Тэхён сделал ещё несколько шагов, спускаясь с крыльца. — Какое всё чистое!       — И холодное, — буркнул Юнги, не торопясь покинуть спасительный козырёк.       Снежинки стали ложиться на пушистые волосы Тэхёна, на свитер, на варежки, он приблизил ладонь к носу и стал разглядывать уникальный кружевной узор, который вырисовывался перед его глазами.       — Юнги, смотри, какая прелесть, — распахнул он рот от удивления, покорённый этим простым изяществом. — Пошли, прогуляемся!       Пыхтя и бурча, Юнги пришлось присоединиться, иначе как же отпустить розу одну в лес? Она заблудится и замёрзнет, или её захотят съесть, в лесу много травоядных.

***

      Первый снег лёг и растаял, но вскоре снегопады перестали быть диковинкой, однако, не растеряли в глазах Тэхёна былого очарования. Каждый раз, когда падал снег, он приклеивался к разрисованному узорами окну или бежал резвиться на улицу — оставлял, петляя, рисунки на снегу, делал снежных ангелов, — а после заносил домой на себе снег, он тут же таял, и Юнги торопил Тэхёна к камину греться, сам заваривал вкусный облепиховый напиток и поил им взбудораженного парня.       В этот день снег был липким, и Тэхён вознамерился построить снеговика. Он старательно катал уже второй большой ком снега, а Юнги наблюдал за ним с крыльца и давал советы.       — Ты мог бы катать его вместе со мной, — разогнулся Тэхён, смахивая со лба оголённым участком тела между рукавом и кромкой заснеженной варежки — запястьем — выступившие капельки пота. Он посмотрел на Юнги строгим взглядом, выглядя при этом презабавно: вязаная шапка съехала на бок, и тяжёлый помпон норовил утянуть её вниз, он держался только под взглядом Юнги; шарф размотался и волочился за Тэхёном как шлейф; на куртку и штаны налипли комья снега, будто он сам снеговик.       — Людям свойственно созидать чужой труд.       — Это не труд — это развлечение.       — Я не любитель развлекаться. Уж точно не в холоде.       — Тогда я сам закончу, а ты подготовь морковку и ведро. Они в доме, в тепле.       Юнги не стал спорить, ведь в просьбе он явственно слышал заботу, и она грела теплее никогда не угасающего огня в очаге.       Когда он вернулся, Тэхён уже водрузил третий ком и втыкал найденные сухие ветки в качестве рук. Глазами стали заранее припрятанные в карман чёрные семечки — он специально отобрал самые крупные. Губами — сохранённые опавшие цветочные лепестки.       Взяв из рук Юнги морковку, он не стал её ставить, а с хрустом откусил.       — Носа не будет?       — Будеф, — Тэхён вытащил изо рта откушенный кончик и поставил его. — Но не бывает больших носов, — рассмеялся он. — Ты где такие видел?       — Да ты не слышал о Пиноккио.       — Но ты же мне расскажешь? — взмолился Тэхён, оборвав смех.       — Обязательно.       Перевернув, они поставили ведро ему на голову и оглядели результат.       — Похож на тебя, Юнги, — сделал свой вердикт Тэхён. — Глаза, нос и губы один в один.       — А мне кажется… — сказав, Юнги многозначительно замолчал, чем обратил на себя внимание Тэхёна. Тэхён вскинул брови и фыркнул, в нетерпении потянул его за рукав, будто говоря «не молчи, расскажи скорее». Юнги перевёл на него задумчивый взгляд тёмных глаз, которые Тэхён сравнил с семенами подсолнечника, и губ-лепестков коснулась лёгкая улыбка: — Мне кажется, он очень похож на тебя, — и Юнги лукаво посмотрел на снеговика.       Тэхён тут же проследил за его взглядом и ахнул — вместо нелепого снеговика стояла статная снежная фигура, которая копировала Тэхёна во всём: крупные, но деликатные черты лица, воздушное облако волос, большие уши, длинная шея и нежные изгибы плеч, на которых держалась домашняя рубаха, заправленная на узкой талии в брюки — его можно было бы не отличить от настоящего, но неестественная человеку обездвиженность и мраморная белизна не давали ошибиться.       — Неужели я такой же холодный? — заломил брови Тэхён.       — Не холоднее меня.       — Ты совсем не холодный. Ты очень-очень тёплый. Будь ледяной скульптурой, ты сразу бы растаял.       — А ты как солнце.       Тэхён расплылся в улыбке, и на фоне её солнце меркло.

***

      Весна зазвучала перезвоном апрельский капели по карнизу, звонкой и заливистой, — ни один снеговик не устоял — растаял, заслушавшись. Но на весеннее солнце невозможно было дуться, ведь с таянием снега и полюбившихся Тэхёну сосулек, воздух менялся: он нагревался, становился плотнее и насыщеннее, в нём витало знание о пробуждение и скором первоцветении. Оттепель дарила надежду — гулкую и неминуемую.       Неуёмное желание Тэхёна всё испробовать и пощупать привело к тому, что Юнги нашёл его пригревшимся на солнышке с довольнейшим выражением лица: он прикрыл глаза и высунул язык, а на него капала вода с утончающейся сосульки.       — Она же холодная, — ужаснулся Юнги, вздрагивая. — Горло простудишь.       Тэхён облизнулся и спрятал язык, надувая щёки — мягкие, как хлебушек.       — Не холодная, сам попробуй.       — У меня и дома есть вода, не буду я обезьянничать.       — Это что значит? — удивился Тэхён новому слову. Про обезьян он знал, но глагол такой слышал впервые.       — Значит вести себя как обезьяна, — терпеливо объяснял Юнги. — Не как человек.       — Разве обезьяна не предок человека?       — По теории Дарвина — да.       — Значит я веду себя как предки, — логично заключил Тэхён и пожал плечами.       — Это выражение не столько относится к предкам, сколько к современным обезьянам.       — Они тоже любят сосульки?       — Наверняка.       — О, а у нас много общего! — обрадовался Тэхён. — Юнги, давай заведём обезьяну!       — У нас нет места, — тут же стал искать причины отказать Юнги. — И где она будет спать?       — Со мной. Или на ковре — он пушистый и мягкий. Или я там буду спать.       — Ковёр будет счастлив, — сказано это было таким тоном, что сразу ясно — сарказм. Но Тэхён не разгадал его и захлопал в ладоши. — Но ты всё же разузнай у него сначала.       — Прямо сейчас разузнаю!       Тэхён, окрылённый, побежал в дом.       Правда, уговорить ковёр ему не удалось. Огонь ему активно поддакивал, что им хватает и Тэхёна, зачем ещё обезьяны. Юнги, сидя в кресле, похихикивал, и Тэхён обвинил их в сговоре. А вскоре и сам забыл об обезьянах, ведь за окном начали набухать первые почки: с виду как хрупкие капли, они кутались в покрывала, сотканные из надежды и оптимизма, и внутри каждого бутона зрело упругое волшебство, что вскоре, зацелованное солнцем, распустится роскошными зелёными кронами.

***

      — Майский дождь совсем не такой, как осенний, — промокший до самых косточек, Тэхён грел руки у огня, что трещал и заигрывал, но не кусался — ему Юнги не разрешал.       Его влажные волосы липли к щекам и ко лбу, рубашка липла к телу и просвечивала, обнажая острые лопатки, розовые пятки выглядывали из-под ягодиц, и пальчики на ногах поджимались, а сам он чихал.       — Надо понимать, — Юнги положил ему на голову полотенце и стал сушить волосы.       — Он тёплый, — Тэхён наклонил голову, подставляясь под ласковые касания, чуть ли не мурча, как кот, — почти как летний душ. — О летнем душе Юнги ему сам рассказывал, демонстрируя бочку, которая крепилась на высоте крыши, а Тэхён не мог понять, как её использовать, если она так высоко. — Гром такой оглушающий, а молнии могут и ослепить, представь.       — А ещё могут ударить прямо в макушку, — Юнги потёр её пальцами, а Тэхён пожал плечами. — Было бы не смешно.       — Думаешь, молния могла бы составить конкуренцию нашему огоньку? — он обернулся на притихший и прислушивающийся к разговору людей огонь, что услышав о конкуренте, тут же взметнулся, коптя трубу и вырываясь из неё возмущёнными клубами.       — Ты поэтому сейчас чихаешь — хочешь составить конкуренцию грозе? — спросил он строго, и почувствовал, как Тэхён дрожит. — А ну марш переодеваться в сухое.       — Всё нормально, Юнги, — Тэхён встал, и Юнги пришлось разогнуться, его руки соскользнули, оставляя полотенце у него на макушке. Тэхён перехватил его за концы и расплылся в широкой улыбке, мокрые ресницы слиплись в треугольники, на щеках поблёскивала каплями влага. — Ты же сам читал мне, что в первую майскую грозу нужно обязательно выкупаться в ней, и весь год будешь счастливым.       — Разве ты не был счастливым и без дождя?       — Я и есть счастливый. Но теперь в доме весь год будет счастье гарантированно.       — А ты поднаторел в бонусах.       — А то, — цокнул языком Тэхён, удаляясь и оставляя за собой мокрые следы, Юнги заметил у него за пазухой свою рубашку, а ещё он совсем забыл, что розы любят питательные дожди, а вот ковры — не очень. Пришлось заглаживать вину.

***

      Так вот она какая — клубника. Тэхён смотрел на крупные зелёные ягоды, что сидели на ровных грядках, и не мог нарадоваться. Наконец-то, она поспевала! Он мечтал о ней с осени, но даже не заметил, как быстро пролетело время, и календарь разменял новую страницу.       С весны он стал вести за ней наблюдения. Сначала из земли появились маленькие росточки, вылезали они неравномерно, но зеленью покрывались сплочённо, пуская длинные усики и намереваясь разрастись на весь огород. Юнги сказал, что усики нужно убрать, и Тэхён объявил бой клубничным усам. Настырные, они вылезали каждый день, и каждый день Тэхён, мечась меж грядок в соломенной панаме, обрывал их. Наградой ему стали первые белые цветочки, маленькие и глянцевые, с яркой жёлтой сердцевиной. Отцветая, стали появляться и ягоды. Сначала крошечные, меньше мизинца, они быстро укрупнялись и вот уже Тэхён бежит к Юнги, чтобы поделиться.       — Клубника, Юнги! Она крупная и зеленущая, отменная, — заявил он копошащемуся на кухне Юнги, показывая кулак. Сосредоточенный на помешивании каши, Юнги не оборачивался и не видел. — Вот такая, с кулак. Нарвём?       — Она ещё не поспела, — обрубил его радость Юнги, и Тэхён стушевался, тут же отворачиваясь.       — Как так?       — Спелая — красная. А сейчас нужно поставить пугало, чтобы клубнику вороны не разворовали.       — Я сам их отгоню, — сказал он чуть нервно.       — И спать будешь среди кустов?       — Не буду, — Тэхёну нравилось спать в своей кровати.       — Тогда — пугало, — строго сказал Юнги. — И консервные банки.       Тэхён не видел, что на лбу его, меж бровей, проступили две морщинки, с приближением лета они становились всё глубже. Тэхён обещал остаться до сезона клубники, а что дальше — Юнги не знал. Он знал сокровенные тайны мирозданья и мог создать сложнейшую иллюзию, но он не знал, как ему оставаться счастливым, когда Тэхён решит уйти странствовать по свету. Любознательный, он имел пытливый ум и храброе сердце, конечно же, он не останется с прохиндеем, что пугает окрестности. А Юнги жалел, что и сам не додумался выкупаться в первой грозе — метод не рабочий, но вселяющий надежду в верующее сердце.       — Возьму твой старый свитер, — выкрикнул Тэхён из спальни. — И шляпу. И перчатки.       — Бери, — ничего не жалко.       Уже через полчаса посреди огорода стояла копия Юнги. Увидев пугало, он со смешком осознал, что на нём самом большеватая одежда висела так же — как тряпьё. Тэхён же водил вокруг него хороводы и говорил, что такое пугало ни одна ворона не испугается, слишком оно прекрасно.       — Они пугаются не его облика, — пояснил Юнги, — а того, что он похож на человека. И шума.       — От консервных банок, — понимающе кивнул Тэхён.       Юнги стал оглядывать кусты, но ягод не заметил и удивился:       — А где же твои ягоды?       — Птицы… — Тэхён икнул. — Склевали.       — Склевали, пока ты делал пугало?       — Ну… — Краска залила всё лицо Тэхёна до самых кончиков больших ушей. Он икнул и спрятал лицо в ладонях. Ему было стыдно. Он нарвал все крупные ягоды и принёс их в подоле рубашки, чтобы Юнги положил их в свою великолепную кашу, как обещал. Но Юнги сказал, что они ещё не созрели, и он спрятал их в сундук. — Они в сундуке.       — Положил в тёмное место, чтобы покраснели скорее?       — А они покраснеют?       — Проверим?       Конечно, ягоды клубники краснеют только на кустах, это не помидоры, но Тэхён этого не знал, а Юнги всё ещё оставался кудесником, который мог заставить силой мысли поспеть целые поля. И как бы сильно он ни хотел, чтобы клубничной сезон никогда не начинался, когда они открыли крышку сундука, внутри лежали алые ягоды, и глаза Тэхёна засверкали ярче золотых самородков, в которые Юнги хотелось превратить все ягоды клубники на свете.       — Юнги! Они красные, — ахнул Тэхён, и Юнги понял, что никогда бы не смог лишить его этого счастья.       — Попробуй.       — И ты, давай вместе, — он выдал ему самую большую, самую красную ягоду и сказал, что кусать нужно вместе.       Какой бы сладкой она ни была, Юнги знал, что не почувствует вкуса, вкус чувствовали его глаза, внимательно следившие за тем, как Тэхён раскусил ягоду, розоперстый сок потёк по его губам и подбородку, Тэхён слизнул его, а то, что осталось, Юнги стёр пальцем. Он и сам не понял, как позволил себе коснуться бархатистой кожи, но Тэхён благодарно ему улыбнулся, и Юнги улыбнулся в ответ.       — Вкусно? — спросил он.       — Ничего вкуснее не пробовал.       — Я рад, что тебе нравится.       — Почему же грустишь?       Тэхён замечал это и тогда, и сейчас — в глазах Юнги поселилась неведомая тоска, и чего он только не делал, чтобы её прогнать. Даже бегал в грозу, а так как Юнги его не поддержал и разворчался, то он втихушку взял его любимую рубашку — вместо него. Но Юнги всё равно печалился. Уж не надоел ли ему Тэхён?       Юнги отложил клубнику.       — Людям свойственно грустить.       — Грусти нужен повод, — возразил Тэхён, сложив испачканные красным ладони на коленях. На светлых брюках тут же отпечатались следы, расплываясь бесформенными кляксами.       Тэхёну было не до них — он напряжённо думал. А если всё же надоел, срезал бы он его, будь Тэхён розой?       Юнги заметил, как он хмурит лоб, сосредоточенно вглядываясь в свои колени и думая о чём-то, взвешивая и решая, и понял — он отчаянно хочет помочь ему не грустить. Юнги и сам не хотел поддаваться этому чувству, но ещё больше — не хотел печалить Тэхёна. Напустив в голос привычной ворчливости и смешливости, он пожал плечами:       — Это поводу нужна грусть.       Удивлённый резкой смене настроения, Тэхён поднял взгляд на Юнги. Брови его взметнулись вверх, а глаза стали больше клубничных ягод, и спелость их рдела на его щеках изумлением. Юнги оставался всё так же бледен, как клубничная сердцевина.       — Чтобы её развеять, — проговорил Тэхён и поиграл бровями. — Звучит как вызов.       — Тогда я вызываю тебя… — Юнги сделал паузу, прежде чем закончить предложение. Тэхён завибрировал, стал мелко пружинить, сидя пятой точкой на пятках и весь будто кричал, что требует продолжения. Юнги, заметив это, бархатно рассмеялся, а Тэхён расплылся в улыбке, и все его тревоги отошли, спрятались по углам.       — Ну же! Что мы будем делать?       — Пойдём варить варенье, — сказал Юнги таким тоном, будто предложил, как минимум, перейти Ла-Манш.       — Варенье? Сладкое и вкусное, которое можно будет кушать зимой? — с каждым новым словом голос Тэхёна креп, становился громче, звучал радостнее и даже глаза его засверкали. — Ты научишь меня варить варенье? — ахнул он, а затем прикрыл рот испачканной ладошкой, сок отпечатался на губах и подбородке, но он был слишком счастлив, чтобы заметить. А Юнги сделал вид, что не заметил. Подобные мелочи делали Тэхёна ещё милее.       — Научу. — Юнги ещё не закрывал на зиму варенье — он не был сладкоежкой, но он знал все рецепты мира.       Они весь день варили варенье из горстки собранных ягод, и Тэхён делился планами, он собирался научиться готовить все виды варенья, какие только возможно. В Юнги это вселяло искорку надежды, она подпитывала его и не позволяла расклеиться. Впереди ещё целое лето и сотни планов — Тэхён каждый день что-то выдумывал.

***

      Пришла знойная летняя пора. В дни, когда солнце поднималось высоко, сверкая в зените и слепя, весь мир словно замедлялся: медовый гул в цветнике становился глуше и тяжелее, любые движения — вялыми, а время будто растягивалось в долгие минуты томительного ожидания прохлады. Спасение можно было найти внутри дома, но снаружи от жары, колышась в густом зыбком воздухе, дрожали листья и каждый вдох был подобен тёплому потоку, что исходил от раскалённого песка.       — Зачем калить песок? — удивлялся Тэхён, слушая сравнения Юнги, пока они прохлаждались на веранде ледяным морсом, расположившись под крутящейся люстрой.       Под свесом крыши гнездилось семейство ласточек — они прилетели к ним ещё весной, так и остались, и сейчас вместе с ними прятались от обжигающих лучей. На перилах, в тени ажурного плюща, нежились разморённые ящерицы. Над ними неторопливо крутили пропеллерами стрекозы, и их тонкие леденцовые крылья сверкали в свете солнечного потока.       — Это ты у солнца спроси, — посоветовал Юнги.       — Оно слишком гордое, чтобы ответить.       — Возможно, вопрос слишком простой для того, чтобы ему заговорить.       — И что же, мне нужно придумать сложный вопрос?       — А твоя цель разговорить солнце?       — Нет же, — лениво помотал головой Тэхён, — но стало интересно. — С Юнги так всегда — говоришь об одном, а он короткими фразами побуждает интерес ко всему, о чём Тэхён и думать не думал. — А что бы ты у него спросил?       Юнги нечего было у него спросить, солнце и так было с ним в сговоре, и он, сделав глоток из высокого стакана, неопределённо пожал плечами:       — Всё ли нужно знать?       — А если очень хочется?       — А ты готов к любому ответу?       Тэхён завис. Был у него один вопрос, на который у него самого ответа не было. Очень важный вопрос. Очень сложный и простой одновременно, и к ответу на него он тоже был одновременно и готов, и нет.       — Не знаю, — сказал Тэхён честно и зевнул. Разговор был интересным, но воздух был таким тяжёлым, что прибивал макушку к земле, ложился на веки и тянул их вниз. Лежащий на тахте Тэхён боролся со сном как мог, ведь разговор его увлекал, а Юнги, глядя на его провальные попытки держать глаза открытыми, тихо посмеивался и потягивал холодный напиток. — Нефнаю, — снова зевнул Тэхён.       — Поспи.       — Думаешь, — опасливо спросил Тэхён, — ответ придёт во сне?       — Ответ придёт тогда, когда нужно. И будешь ли ты спать или бодрствовать — его волновать не будет, — обнадёжил его Юнги.       Тэхён благодарно улыбнулся и вдохнул дивный запах листьев помидоров, который плотнел под солнцем и заполнял собой весь огород, укладывая на лопатки витающий над цветами сладковатый запах мёда и пыльцы. Юнги тоже вдохнул и почувствовал, как нос щекочет чудесное благоухание утомлённой розы — она прикрыла глаза и сладко потянулась, зевнула и вскоре уснула.       Солнечный луч коснулся макушки Тэхёна и огладил кудрявящиеся локоны. Юнги с благодарностью принял этот подарок солнца, чтобы вплести его в корону. Создавая её своими руками, Юнги чувствовал, что в душе у него благодать.

***

      Следом лёгкой торжественной поступью, гордый будущим урожаем, пришёл конец лета. Он принёс с собой ощущение богатства и зрелости природы, удовлетворения и гордости.       Юнги каждый день прохаживался по тропинкам между грядок и оглядывал свои владения, Тэхён не отставал — он тоже, подражая Юнги и заложив руки за спину, прохаживался в своих грядках: оказалось, что клубнику Юнги в этом году посадил ремонтантную, и она до сих пор давала плоды. Уже была собрана вся вишня и малина, а клубника всё цвела и краснела, и Тэхён называл это волшебством.       — Пустяки, это такой сорт, — вносил ясность Юнги. — Будет плодоносить до самых персеид.       — Персеиды? — вмиг заинтересовался новым словом Тэхён.       — Метеорный поток со стороны созвездия Персея.       — Звездопад, — ахнул Тэхён, а Юнги не стал умничать и поправлять, ведь слова — это просто слова, но каждый видит в них нужный и важный ему смысл. — Мы обязательно должны не пропустить его!       Они не пропустили. Тэхён каждый день начинал с того, что спрашивал, а не этой ли ночью будет танец звёзд — в этом искреннем ожидании были переплетены детская нетерпеливость и взрослая томливость, — и Юнги терпеливо объяснял, ничуть не горячась. Он тоже ждал звездопад, и сам не зная, почему. Чувствовал, что это важно. Всё, что важно Тэхёну, важно и ему. Это была константа.       В ночь персеид, как и в каждую прочую ночь, они вышли смотреть на звёзды. Небо, испещрённое множеством сверкающих созвездий, манило изнурённые за день взоры.       Юнги словно заново взглянул на него: он представлял, что чёрное полотно будто проткнуто миллиардом тонких игл, оно полно прорех, из которых выпадали звёзды и продолжали падать. Но Тэхён смотрел и на эти прорехи, и на сыпящиеся с неба бриллиантовые звёзды заворожённо, он будто ловил каждую взглядом, не пропуская ни одну. А Юнги понял, что любоваться Тэхёном ему нравится больше, чем звёздным небом.       — Как же красиво получается, — сказал Тэхён, посмотрев куда-то за макушку Юнги.       — Очень, — подтвердил Юнги, не сводя глаз с его лица. В свете звёзд и луны оно серебрилось, но в глазах мерцало настоящее золото.       — Юнги расскажи, что-нибудь, мне нравится наблюдать за их танцем под мелодию твоего голоса.       И Юнги рассказывал.       Они стояли долго, звёзды сверкали хвостами, глаза блестели, кузнечики трещали, сердца стучали в унисон. Они потеряли счёт времени, и лишь когда Юнги заметил, что Тэхён начал зябнуть, они вернулись в дом. Юнги заварил вкусный чай и поставил на кухонном столе блюдо с последней в этом сезоне клубникой — теперь и ему стало зябко.       — Ты снова загрустил, — заметил Тэхён, перестав болтать ногами.       Юнги сидел напротив и, глядя на блюдо перед собой, ничего не мог с собой поделать. Он моргнул, но смурнота не смаргивалась, ей нравились его глаза — чернее беззвёздной ночи и глубже мирового океана, и уходить ей не хотелось.       Тэхён смотрел на эту печаль и снова задумался, неужели он Юнги всё же надоел? Срезал бы его Юнги? Нет, не так. Позволил бы ему Тэхён себя срезать? Юнги сказал, что ответ придёт в нужный момент, и Тэхён вдруг понял, что всегда знал ответ: если это развеет его грусть, Тэхён позволит ему — это он знал наверняка. Раньше он не боялся быть срезан, потому что просто не знал этого чувства. Но людям свойственно бояться. И людям свойственно любить. И когда ты любишь, уже ничего не страшно.       Юнги молчал, поджав губы, и Тэхён взял слово:       — Помнишь, ты говорил о власти? — Юнги осторожно кивнул. — Мне нравится мелодия твоей арфы, — Тэхён провёл подушечками пальцев по его покрасневшим от ягодного сока губам, и щёки Юнги окрасил румянец, — мне кажется, ты меня ею очаровал. И ты не заметил, потому что не любишь смотреться в зеркало, — Тэхён аккуратно сдвинул нависшую надо лбом непокорную прядь, чтобы открыть его лицо, и заправил её за ухо, Юнги чувствовал, как горят его губы, как пульсирует жилка на шее, — но каждую ночь я собирал звёзды и складывал их в венец на твоей голове, и сегодняшние звёзды помогли мне его закончить. Прости, в этой короне нет драгоценных камней, нет в ней и солнца, я боялся, оно сожжёт твои волосы — оно же всегда чёрное печёт, — но возложил её тебе на голову я неспроста — ты властен надо мной, признаю, и если ты решишь достать свой меч, — Тэхён поджал губы и отвёл глаза, и снова вернул взгляд к Юнги, что сгорбился, будто и правда ощутил на себе её вселенский вес — звёзды не пушинки, — то у тебя есть та самая власть, чтобы срезать меня.       Юнги сидел, как громом поражённый. Сиди они у камина, огонь бы хохотал над ним, и ковёр бы хлопал уголками, надрываясь от смеха, называя Юнги глупцом и слепцом. Он и не думал, что подчиняясь той власти, что, сам того не понимая, имел над ним Тэхён, он не заметил приятной тяжести венца из звёзд, возложенного на его голове любящими руками, ведь всё это время он работал над своей короной из золота и бриллиантов, которую хотел вручить Тэхёну.       Лишь подумав о ней, она явила себя в его руках, и Юнги заметил удивление в глазах напротив — чистый восторг и растерянность смешались, и Тэхён пытался сказать что-то, спросить, но не мог совладать с собой и зазвучать. Эта непосредственная искренность расставила все точки над i, и Юнги точно знал — это любящие руки, не стебли и не листья. Роза могла позволить властвовать над собой, но не умела любить. Истина стара как мир — человек не может позволить властвовать над собой без любви, и Юнги протянул ему свой сокровенный дар:       — Примешь ли ты от меня этот символ моей покорности?       — Это не меч, — еле слышно проговорил Тэхён.       — Не меч, я никогда не стал бы доставать его против тебя. Мой клинок заточен, чтобы защищать. Любая рука полетит в огонь, если посмеет посягнуть на твоё существование. Так примешь ли ты от меня этот дар, как знак своей власти надо мной?       Корона сверкала и манила, лёжа в белоснежных ладонях, как на мягких подушках. В её зубьях играло солнце, хотя ни один лучик не проникал в комнату — на дворе всё ещё властвовала ночь. Каждый филигранно подобранный камешек переливался гранями, но Тэхён не торопился тянуть к ней руки.       — Власти или любви? — уточнил он.       Он и сам был удивлён не меньше. Поддавшись чувствам, он боялся просить любви взамен, Юнги и так был к нему чересчур добр. Но видя его подарок, Тэхён всё понял. Юнги не тот, кто отдаст себя на поруки. Будь так, он водрузил бы регалию власти себе на голову, не стал бы предлагать. Но Юнги любил. Тэхён уже знал это — понял это в одно мгновение, когда вместо меча Юнги достал эту корону. Он лишь хотел услышать.       — Любви, — честно сказал Юнги.       — Тогда можешь надеть её на меня, — склонил перед ним голову Тэхён, как настоящий принц, ожидавший коронации.       Юнги не спешил. Здесь не было свидетелей, на Тэхёне не было мантии из золота и шёлка, а у Юнги не было ни единого символа власти, кроме короны, и он не хотел создавать иллюзий, поэтому визуально ничего не изменилось. Торжество момента витало в воздухе, неслышимое, оно ощущалось холодком и мурашками, пробежавшими вдоль позвоночника, оно поднимало пушистые волоски на затылке и закладывало уши вакуумом.       Пальцы Юнги не дрогнули, и, отсчитав про себя до трёх, он возложил венец на голову своей любви; золото в выгоревших на солнце волосах засверкало пуще прежнего, а когда Тэхён открыл глаза, то Юнги мог поклясться, что они были красивее драгоценных камней.       — Я принимаю твою любовь, Мин Юнги, и прошу принять мои чувства. Я люблю тебя, — сказал он важно, как мог бы сказать король своим подданным. — Отныне, я твой, а ты мой. Ты же не против? Людям свойственно присваивать то, что они любят. И прошу разделить со мной все те счастливые дни, что ждут нас впереди, и эту клубнику, — засмущавшись, румяный Тэхён сунул под нос Юнги ягоду, а другую засунул себе в рот и закатил глаза от удовольствия. — Фкуфно.       Юнги негромко рассмеялся — как мало надо для счастья. Думал ли он, что принесённая неудавшимся учеником роза превратится в лучшего на свете юношу? Он был заинтригован, не понимая ещё тогда, что его ждёт. Он видел прелестный цветок, что был не чета его садовым красавицам. Он увядал, и Юнги было его жаль. Брошенный в огонь, цветок должен был сгореть, но огонь его не тронул. Он бесновался и делал вид, что уничтожает его, но то была искусная иллюзия для нежданного гостя, ведь позволить розе гореть Юнги не мог: воскресить её он мог, это не стоило ему особого труда, — он не врал, когда говорил, что ему не нужны уже ни книги, ни посуда, ни взвеси для того, чтобы сотворить чудо, — но сжечь — никогда. Стоило гостю разочароваться в учителе и уйти, как Юнги снял морок. Уколоться он не планировал, а вот Тэхён жаждал обратиться в человека, и, по наитию, нашёл свой путь к тому, кто мог это сделать, и случилось то, что случилось. Тэхён желал учиться и верил Юнги с первого вдоха, и Юнги перестал ждать других.       И нет, Юнги совсем не тяжело со звёздным венцом в волосах, ему легко, как никогда. Потому что он любит Тэхёна, а Тэхён любит его.

      the end