yeah, i'm gonna take my horse to the old town road.

Yeah, I'm gonna take my horse to the old town road Е-е, поскачу на своей лошади по старой городской дороге,

I'm gonna ride 'til I can't no more

Буду гнать, пока не выдохнусь

Can't nobody tell me nothin'

Мне никто ничего не может сказать

***

Торин устало открыл входную дверь, поворачивая ключ с привычным усилием, будто сама квартира сопротивлялась его возвращению в этот час. Ночной воздух ещё липнул к коже, пахнущий асфальтом, гулом улицы и чужими разговорами, которые так и не удалось оставить снаружи. В коридоре было темно, лишь свет из кухни — тёплый, жёлтый, немного тусклый — вырезал квадрат на полу. Он едва успел скинуть пальто на вешалку, как тяжело опустился в кресло, не разуваясь, не раздеваясь. Просто плюхнулся, позволяя себе впервые за день не держать спину прямо. Голова запрокинулась на спинку, плечи — вниз, будто с них кто-то снял доспехи. Пальцы инстинктивно потёрли переносицу, а потом остались лежать на лице, прикрывая глаза. Он не слышал музыки, не чувствовал запахов еды, и что-то в этой тишине было странным. Обычно в это время... — Бильбо? — тихо позвал он, не поднимая головы. Вместо ответа — звук шагов по полу, лёгких, босых, как будто само спокойствие вышло из спальни. И уже через мгновение Торин, приоткрыв один глаз, увидел, как в дверном проёме появляется Бильбо. Волосы его были влажными и немного растрёпанными, а на плечах — привычный домашний халат, клетчатый, мягкий, будто собранный из вечеров и чая, пахнущий лавровым мылом и чем-то уютным. Он стоял там секунду, прежде чем улыбнуться, по-настоящему — не на публику, не для вежливости, а потому что увидел Торина. — Ты пришёл, — тихо сказал он и подошёл. Не спеша. Как будто в этом приближении было что-то важное. Как будто это был не просто вечер, а ответ на долгий, напряжённый день. Торин уже почти задремал, когда почувствовал, как на плечо ложится чья-то ладонь — тёплая, сухая, уверенная. Пахло мылом и чем-то зелёным, как будто он не из душа вышел, а из сада. — Как прошёл день? — спросил Бильбо. Голос его был обычный, спокойный. Торин открыл глаза. Медленно. Взглянул на него снизу вверх, не двигаясь. — Тяжёлый, — со вздохом сказал он,— Как глыба. Как будто весь день тащил Мглистые горы за собой. — Ммм, — промычал Бэггинс, чуть сжав пальцами его плечо, и склонился ниже, прижимаясь губами к его шее. Легко, без нажима, будто проверяя, сколько он может себе позволить. Торин откинул голову назад, позволяя поцелую случиться — всего на пару секунд, а потом тихо, но твёрдо сказал: — Не сегодня. Он чуть повернул голову, поймав хоббита взглядом. — Я упахался, как конь. Сильно устал. Бильбо выпрямился, фыркнул — не обиженно, не раздражённо, а с тем самым хоббичьим выражением лица, в котором сразу читалось: «ну-ну, посмотрим». Потом развернулся и ушёл в спальню, оставив Торина наедине с его креслом, усталостью и тёплым следом на шее. Минуты через три, когда Торин уже почти решил, что сейчас провалится в сон прямо так, сидя, в дверном проёме снова появился Бильбо. Но теперь он выглядел... иначе. На нём была белая рубашка, застёгнутая кое-как, наискосок — нижние пуговицы болтались расстёгнутыми, обнажая живот и ремень на брюках. Рубашка была чужая, скорее всего, как раз Торина. На голове — ковбойская шляпа, явно нарочно, и в ней он выглядел почти вызывающе. Взъерошенный, ухмыляющийся, с опасным прищуром. — Ну раз ты так упахался... — начал он, опираясь о дверной косяк, — может, я сам поразвлекаюсь. Хочешь посмотреть? Торин не сдвинулся с места. Он по-прежнему сидел в кресле — тяжело, глубоко, как будто его тело стало частью обивки, как будто сто лет не вставал. Но глаза были открыты. И на Бильбо он смотрел с тем особенным вниманием, которое не спутать ни с чем: не усталость, не раздражение, не скука — интерес. Осторожный, напряжённый, но явный. Бильбо остановился перед ним, не спеша. Поза у него была нарочито расслабленная — одна рука в кармане, вторая поправляет шляпу. Рубашка всё ещё небрежно распахнута, и Дубощит заметил, как в щели ткани мягко проступает светлая кожа, едва поблёскивающая после душа. — Так вот, — продолжил Бэггинс, наклоняясь вперёд и опираясь руками на подлокотники кресла, будто захватывая Торина в ловушку. — Ковбой пришёл. Слышал, здесь что-то случилось с конём. Торин дёрнул уголком рта, но ничего не сказал. В голосе Бильбо не было фальши. И в выражении лица тоже — это был не балаган, не издёвка. Просто... игра. Безопасная, если он не захочет в неё играть. И именно потому, наверное, отказаться было сложнее всего. Бильбо выпрямился, сделал круг, медленно, будто обходил добычу, оценивая. Потом вернулся и сел на подлокотник, ближе к правому плечу Торина. Ступня — босая, лёгкая — прижалась к ковру. Колено коснулось его бедра. — Ты, конечно, можешь просто сидеть, как кусок породы, — сказал он, наклоняясь к уху. — Но я, как добропорядочный ковбой, всё равно обязан проверить, в порядке ли мой скакун. Торин выдохнул, коротко, как смех, но не ответил. Он всё ещё не двигался. Не касался. Но глаза его были открыты, и смотрели они исключительно на Бильбо. Не на шляпу. Не на распахнутую рубашку. А именно на него. Это было... почти подчинение. Почти — и этим интереснее. — И что, будешь меня оседлывать? — наконец спросил он, тихо, без издёвки. Бильбо ухмыльнулся. Легко наклонился и прикоснулся губами к его виску. — Не сразу, — прошептал он. — Хорошего коня сначала уговаривают. Бильбо не спешил. Он сидел на подлокотнике, одна нога скользнула на колену Торина, словно невзначай, а руки — аккуратные, ловкие — лёгкими движениями расправляли ткань у него на груди. Не рвали, не торопились, не суетились. Он касался Торина, как касаются чего-то, что долго не разрешали трогать. Осторожно, будто каждый миллиметр тела надо было проверить на устойчивость, на готовность. — Ты и правда устал, — произнёс он, даже не вопрос, — но я и правда ковбой. Так что... будь добр. Пальцы дошли до первой пуговицы рубашки. Бильбо чуть замер, взглянул в лицо. Торин не отвёл взгляда. Снова этот лёгкий полусмех на губах, усталый, но не отталкивающий. — Я тебя предупредил, — тихо сказал он, глухо, но без злости. — И я услышал, — так же тихо ответил Бильбо, — но не ушёл. Одна пуговица. Потом вторая. Он не спешил. Торин позволял. Никаких слов, ни кивка, ни жеста — просто молчаливое разрешение. И этого хватало. Когда рубашка разошлась, и под ней показалась тёплая, напряжённая кожа, Бильбо медленно провёл ладонью по грудной клетке — не чтобы возбудить, а чтобы ощутить, есть ли он ещё здесь, под всеми этими слоями усталости. — Ты горячий, — заметил он, не меняя интонации. — Может, у тебя температура? — Усталость греет, — буркнул Торин, глаза прикрылись на миг. Бильбо снова наклонился. Целовал не губы, не шею — а ключицу, медленно, почти серьёзно. Руки не спускались ниже пояса. Пока — нет. Всё было как в танце перед боем: шаг вперёд, пауза, отступление. Он знал: стоит поторопиться — и всё сорвётся. А ему не хотелось торопиться. Он хотел разбудить его — не тело, не желание, а внимание. Ковбой, в конце-концов, всегда знает, когда надо сесть в седло. Но он также знает, когда лучше просто стоять рядом и дышать в такт. Рубашка почти сползла с плеч Торина, но он не шевелился. Только дышал чаще. Его руки всё ещё лежали на подлокотниках кресла, тяжёлые, неподвижные. Бильбо заметил, как напряглись пальцы — то ли от желания, то ли от самоконтроля. Он всё ещё ждал. Позволял. Не просил. Не приказывал. Просто следил — будто проверял, на что готов тот, кто называет себя королём, но сейчас сидит тише воды, глядя снизу вверх. Бильбо поднялся. Спокойно. Не громко — звук ткани и дерева, шаги по ковру. Шляпа чуть съехала набок. Он не поправил. Пошёл в спальню. Торин не повернул головы, но глаза его проводили. Вернулся Бильбо быстро — на нём уже не было ничего лишнего. Только рубашка, та же — белая, мятая, полуоткрытая. Штаны, расстёгнутые сверху, открывали чуть больше, чем полагалось бы приличию. В руке — кожаный ремень. Он остановился в паре шагов. Долго смотрел. — Встань. Торин не двинулся. — Встань, Торин. Он поднял глаза, и в них было что-то новое. Не сопротивление — игра. Проверка. Упрямство как часть ритуала. Бильбо не повторил. Просто подошёл, обвёл ремень вокруг своей ладони, и перекинул его через шею Торина, как узду. Потянул. Торин медленно поднялся. Он был выше. Шире. Сильнее. Но сейчас всё это не имело значения. Сейчас он следовал — не из слабости, а из любопытства. Из желания понять, что Бильбо сделает дальше. Тот шагнул назад, всё ещё удерживая ремень. Тянул его, чуть — ровно настолько, чтобы Торин понял: либо идёшь, либо остаёшься в тени. Торин сделал шаг. Потом ещё один. И встал перед ним. Тесно. Почти впритык. Бильбо посмотрел ему в глаза, потом опустил взгляд — и жестом указал вниз. — На колени. Торин выдохнул — резко, будто только сейчас осознал, как сильно бьётся сердце. И, не отрывая взгляда, медленно опустился. Колени коснулись ковра. Руки остались по бокам. На его лице появилась ухмылка — не издёвка, а признание: хорош, чёрт тебя дери. Бильбо провёл ремнём по его затылку, наклонился, и только тогда прошептал: — Вот теперь мы начинаем. Тишина висела между ними, густая, как мед. Только дыхание Торина — неглубокое, но частое — наполняло пространство, и шелест ремня, когда Бильбо медленно наматывал его на ладонь, короче, туже. Тот самый ремень, что теперь соединял их, как тонкая граница власти: ни крик, ни сила, а взгляд — и прикосновение. Торин стоял на коленях — и не выглядел слабым. Напротив, он был сосредоточен, словно готовился к бою, только бой этот был другого рода. Бильбо шагнул ближе. Ещё. Пока колени Торина не коснулись его лодыжек. Пальцы Бильбо — легкие, почти невесомые — прошлись по виску, скользнули к затылку, туда, где лежал ремень. Погладили. — Смотри на меня, — мягко. И Торин поднял взгляд. Огонь в камине отбрасывал дрожащие отсветы, выхватывая из тени то блики на коже, то полутонкие морщинки усталости возле глаз. Лицо Торина было напряжено — не от страха, нет — от предвкушения. Он не знал, как далеко зайдёт Бильбо. Но знал: останавливать не станет. Бильбо опустился на корточки. Их лица оказались на одном уровне. Он не торопился. Дотронулся до щёки — тыльной стороной пальцев. Потом ниже — к шее, где бился пульс. Ниже. — Если я скажу тебе остановиться… — Бильбо говорил тихо, почти шёпотом, скользя губами вдоль скулы, не касаясь. — …я услышу, — хрипло выдохнул Торин. — Но не хочу. Бильбо улыбнулся — коротко, беззвучно. Поднялся, не разрывая взгляда, и медленно расстегнул оставшиеся пуговицы на собственной рубашке. Та соскользнула на пол. Его тело было хрупким рядом с Торином — но сейчас он был тем, кто направляет. Он взял в ладони лицо Торина. Поднял. И с этим движением — будто приказом — шагнул ближе. Чуть толкнул бедрами вперёд. Не резко. С вызовом. Торин не отводил глаз. Но когда понял, что от него ждут, что ему позволено, — губы его дрогнули. Осторожно. Почти благоговейно. Он поцеловал сначала кожу у бедра. Потом выше. Через ткань. Тепло дыхания пробирало до мурашек, будто его касались изнутри. Бильбо выдохнул и крепче натянул ремень. — Глубже, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как обещание. Что если пойдёт до конца — не сломается. Выдержит. Торин подчинился. Открыл губами ткань. Снял. Ласкал сначала медленно — пробуя, как на вкус страх и желание, сдержанность и трепет. Пальцы, тёплые и цепкие, легли у основания, едва обвивая, затем провели вверх, будто исследуя каждую жилку, каждый отклик тела. Большой палец обвёл головку, задержался, надавил — неуверенно, но с намерением. Язык прошёлся по коже, собирая тепло и соль, прежде чем губы сомкнулись, осторожно, почти благоговейно. Он не спешил: податливость во взгляде сменялась азартом, и с каждым движением росла уверенность. Он работал ртом размеренно, то погружаясь глубже, то отступая, облизывая кончик, прикусывая его едва заметно, дразняще. Свободной рукой гладил по бедру, по внутренней стороне, где кожа особенно чувствительна, где от одного прикосновения можно потерять голову. А Бильбо дышал, наклонившись, держа в волосах руку — не с силой, а с намерением. С тем властным терпением, что опьяняет куда сильнее любого вина. Его стоны были глухими, сдержанными, и всё же настоящими. И когда Бильбо дрогнул, чуть приподнялся на носках, и плечи его вздрогнули от волны удовольствия — Торин не отстранился. Напротив, углубился ещё сильнее, втянул плоть глубже, до горечи в горле, до сдавленного стона. Его глаза оставались открытыми — он смотрел вверх, прямо на Бильбо, и в этом взгляде было всё: желание, преданность, одержимость. Он принимал всё. До конца. Он двигался ритмично, уверенно, с нарастающей страстью: то прижимаясь тесно, то отступая, облизывая каждый сантиметр, наполняя всё пространство между ними влажным, хлюпающим звуком, в котором не было ничего постыдного — только чистая, жадная телесность. Его язык был настойчив, опытен, а губы — жадные, плотно обхватывающие, скользящие всё глубже, всё быстрее. Он дышал носом, приглушённо, но слышно, и с каждым новым толчком — Бильбо задыхался от силы этого наслаждения. Он довёл его — уверенно, сдерживая и ведя за грань медленно, но решительно. И когда Бильбо вскрикнул, сорвавшись в голос, прижав пальцы к волосам Торина, — тот не отпрянул. Не дрогнул. Принял всё. С готовностью, с горячей, безусловной преданностью. И только когда Бильбо, выдохнув резко, отпустил ремень, тот упал на пол со слабым щелчком, как затвор завершённого заклинания. Торин поднял голову. Его губы были влажны, глаза — затуманены, а дыхание всё ещё неровно. — Твоё величество, — выдохнул он, чуть склонив голову. — Я весь — к твоим услугам. Бильбо, всё ещё с дрожью в пальцах, только улыбнулся и прошептал: — Ещё не всё, Торин. Мы только начали. Шляпа всё ещё была на нём — немного съехавшая набок, нелепо-кокетливая, и оттого только более вызывающая. Под ней — влажные волосы, прилипшие к вискам. Щёки Бильбо всё ещё горели, но голос, когда он заговорил, был холоднее стали. — Встань. Торин поднял голову. Его дыхание всё ещё было сбивчивым, но он подчинился. Медленно. Мускулы на животе вздрагивали от напряжения, когда он выпрямлялся, как будто каждое движение — нечто большее, чем просто жест. Бильбо шагнул вбок и, пальцем, почти лениво, указал на кресло. — Туда. Сядь. Раскинь руки, как тогда. Нет — шире. Торин шагнул к креслу, опустился, сел, как было велено: руки на подлокотниках, ладонями вниз, будто сам себя связал. Бёдра — немного разведены. Он не говорил ни слова. Но каждый мускул под его кожей дрожал, как натянутая тетива. Он терпел. Весь — одно напряжение. Его ладони то сжимались, то разжимались на дереве кресла, как будто сдерживали желание схватить, удержать, перевернуть весь этот вечер вверх дном. Бильбо видел это. И улыбался. Он подошёл ближе, вплотную — между разведёнными ногами Торина. Скользнул ладонью по его груди. Медленно, чуть царапая ногтями. Потом — вниз, по животу, по поясу… И, когда Торин, едва заметно, подался навстречу — отстранился. — Нет, — сказал он, хрипло. — Ты не тронешь меня. Пока я не позволю. Он наклонился — губами коснулся его уха, чуть прикусил мочку. Облизал. И снова отстранился. Торин сжал зубы. На его виске вздулся тонкий сосуд. Он продолжал держать руки на подлокотниках, но пальцы побелели от напряжения. Бильбо, стоя перед ним, провёл рукой по собственной шее — медленно. Затем, нарочно, заправил выбившуюся прядь волос за ухо. Словно случайно — потянулся, чтобы поправить шляпу. Ткань рубашки чуть разошлась, обнажая бедро. Он знал, что делает. — Нравится, как я выгляжу, Торин? Тот не ответил. Лишь глухо выдохнул и медленно кивнул. Бильбо обошёл кресло, провёл пальцами по его плечам — снизу вверх, по спине, шее. Торин выгнулся под этим прикосновением, как будто оно обжигало. — Ты хочешь меня? — прошептал Бильбо, наклоняясь к его затылку. — А я не дамся. Пока не захочу. Он снова оказался перед ним. Опустился на колени — на секунду. Лишь для того, чтобы провести языком по внутренней стороне бедра Торина, не дотрагиваясь до самого желаемого. Торин всхлипнул. Почти беззвучно. И сжал кулаки. — Не двигайся, — предупредил Бильбо. — Хочешь — терпи. Он встал, отступил назад, опёрся бедром о стол. Провёл ладонью между своими ногами — поверх ткани. Неспеша. Глядя прямо на Торина, наблюдая, как вены у него на шее набухают, как он едва удерживается от рывка вперёд. Но Торин не двигался. Он ждал. Готовый взорваться — но не нарушить правила. Бильбо снова улыбнулся, и только сказал: — Вот так, король под Горой. Терпи. Заслужи меня. Он смотрел на него долго. В молчании, как хищник, решающий, когда вцепиться в добычу — и будет ли. Торин не шевелился, но грудь его ходила ходуном. Он был как закованный в цепи зверь: сдерживаемый, но не сломленный. Бильбо подошёл. Медленно, неторопливо забрался к нему на колени, оседлал, опираясь руками на подлокотники кресла, словно загонял его глубже в своё подчинение. Торин вскинул голову — глаза блестели, зрачки расширены, дыхание — горячее, обжигающее. Его руки всё ещё лежали на подлокотниках, но пальцы дрожали. — Не трогай, — напомнил Бильбо, нагнувшись, так что их носы почти соприкоснулись. — Ни меня. Ни себя. Пока я не скажу. Он знал, как сильно пахнет — кожей, потом, возбуждением. Знал, как Торин вдыхает его запах, как всё в нём зовёт к действию. И всё же Торин не двигался. Бильбо ухмыльнулся. Скользнул ладонью вниз, к его ширинке. Расстегнул пуговицы одну за другой — медленно, с демонстративной неспешностью, будто раздевал не его, а разворачивал трофей. Когда ткань распахнулась, он чуть отодвинулся, глядя вниз. — Хм, — выдохнул, притворно задумчиво. — Всё-таки ты правда хотел меня. Он потянулся к столу — рука заскользила по поверхности, нащупывая знакомую форму. Маленький флакон. Смазка. Холодная, в контрасте с разгорячённой кожей. Бильбо вернулся взглядом к нему и, не скрываясь, выдавил каплю на ладонь. Размазывая между пальцами, наблюдал за тем, как Торин сглатывает, как моргает медленно, будто боится потерять этот момент. Но всё же не шевелился. — Хороший мальчик, — прошептал Бильбо. — Пока что. Он коснулся его — обволакивающе, ловко. Сжал, провёл рукой вверх-вниз, будто пробуя, насколько тот уже на грани. И удовлетворённо хмыкнул. — Ещё немного. И ты взорвёшься прямо у меня в руке, да? Торин сжал зубы, лицо исказилось от напряжения, но он ничего не сказал. Бильбо нагнулся. Губами — чуть прикусил его плечо. Ниже — к груди, языком обвёл сосок. Затем другой. Оставил влажные следы, короткие укусы, розовые пятна. Он двигался вниз по телу — по животу, целуя каждый изгиб, каждый рельеф мышц. Но когда Торин подался вперёд, жаждая большего — Бильбо отстранился и снова поднялся. — Нет, — твёрдо. — Ты всё ещё не заслужил моих губ. И он не поцеловал его. Ни в губы, ни в то, что жаждало больше всего. Лишь сел обратно, оседлал крепче. Обхватил его руками за спинку кресла. Их тела соприкасались на каждом уровне — грудь к груди, живот к животу. И всё же — никакого поцелуя. — Я тебе не игрушка, Торин. Я твоя пытка. Он подался вперёд, скользнул ладонью себе между ног, нашёл то, чего требовало его собственное тело — и начал направлять себя, медленно, с предвкушением, с контролем. Взгляд Торина потемнел, но он не проронил ни слова. Лишь крепче вжался в кресло, в собственную несвободу, в его власть. — Теперь смотри, — прошептал Бильбо. — Как я беру тебя. На своих условиях. И он опустился. Сам. Без помощи. Стиснув губы, прогнувшись, с тяжёлым стоном, с горящими щеками и разлетевшейся шляпой, едва державшейся на голове. Торин чуть не взвыл. Но даже тогда — не посмел обнять. Он оседлал его, как всадник дикого жеребца — с грацией, с напором, с абсолютным контролем. Шляпа едва держалась на голове, уползая набок, и всё же он не снял её. Только прижал ладонью, ухватился за тулью, будто это придавало ему ещё большей дерзости, ещё большей власти. Вторая рука легла на грудь Торина. Ладонь плотно, уверенно — на коже, что вспотела от возбуждения. Сосок под пальцами был твёрдым, чувствительным, и Бильбо нажал сильнее, наблюдая, как дрогнуло лицо под ним. — Не смей двигаться, — прошептал он, прогибаясь, чтобы опуститься чуть глубже. Стон вырвался из его собственных губ, хриплый, тягучий, но не потерявший контроля. Торин задыхался. Его руки — по-прежнему вдоль подлокотников, будто прибитые. Он не мог оторвать взгляда. Не мог отвлечься от того, как Бильбо двигается на нём — медленно, тяжело, в своём собственном ритме. Каждый сантиметр — пытка. Каждый толчок — напоминание, кто сейчас правит. Бильбо снова сжал шляпу, голова откинулась, волосы прилипли ко лбу. Он прижался сильнее и начал качать бёдрами — не быстро, не в спешке, а словно в танце, над которым только ему ведом ритм. Он опустил пальцы вниз по груди Торина — скользнул ими по рёбрам, по животу, по вспотевшей коже, пока снова не уткнулся в его сердце. И оставил ладонь там — чтобы чувствовать, как оно колотится. — А ты даже не можешь меня коснуться, — добавил он, тихо, почти с жалостью. — Как же ты терпишь, Торин. Как же ты хорош в этом. Он наклонился — вдохнул запах его кожи у шеи, поцеловал чуть ниже у ключицы. Оставил там открытый, влажный след. Потом другой — ближе к горлу. Не губы. Ни разу — не губы. Он дразнил, касался, метил, но не целовал. Бёдра продолжали двигаться — чуть ускоряясь, чуть замирая. Пальцы — вцепились в грудь Торина, и тот вздрогнул. Он дрожал под ним — не от слабости, а от силы, сдерживаемой по чужой воле. Бильбо чуть засмеялся, низко, почти по-звериному. — Ты весь в напряжении. Готов рвануть, взорваться, сорваться… но ты держишься, — он тряхнул головой, и шляпа накренилась ещё сильнее. — Ради того, чтобы я не остановился. Он снова качнул бёдрами — глубже, сильнее. Стон сорвался из его горла, хриплый, сорванный. Он закусил губу, выровнял дыхание, сжал Торина коленями. И замер. Совсем. Внутри всё горело, тело просило продолжения — но он знал, как важен каждый миг. Как важно не дать слишком рано. Не позволить себе слишком много. Он провёл пальцами по его шее, по напряжённой линии челюсти, заглянул в глаза. — А теперь скажи… чего ты хочешь? Бильбо уже почти не двигался — бедра сводило от усталости, каждая мышца подрагивала, дыхание сбивалось. Он всё ещё держал шляпу, но рука дрожала. Щёки пылали, словно его опалили изнутри, а глаза блестели — в них пылала власть, но и жар, и утомление, и неосторожная нежность. Он посмотрел вниз — на Торина, всё ещё сдержанного, всё ещё недвижимого. На лице того — застывшая маска терпения, но в глазах… в глазах бушевал шторм. Там был голод. Там было безумие, сдержанное в кулаке. Там было «ещё», выжженное до бела. Бильбо с трудом вздохнул. Приглушённо, в горло. А потом, сквозь хрип, почти шёпотом, но чётко: — Можно. Только одно слово. Но оно обрушилось, как обвал. Как команда, которой долго ждали. Как выстрел в начале скачки. Руки Торина взлетели — будто с цепи сорвались. Одна — на бедро, другая — в поясницу. Стальной хваткой. И он поднял его, опустил, снова и снова, в яростном, бешеном ритме, будто наконец позволили говорить телом то, что он не мог выразить словами. Бильбо ахнул, пронзённый напором. Голова откинулась, шляпа слетела, волосы упали на лоб. Пальцы вцепились Торину в плечи, но он больше не командовал — он держался. Едва-едва, чтобы не утонуть. — Торин, — выдохнул он, но тот только зарычал. Не из злости — из восторженной ярости, из восторга обладания, из жажды, что копилась слишком долго. Бёдра Торина работали ритмично, мощно, глубоко. Он поднимал его и опускал с силой, с намерением, с безумием. Его лицо — в тени, в поту, с прижатой челюстью, с полузакрытыми глазами. Но он не смотрел в лицо — он смотрел на то, как Бильбо выгибается, как дрожит, как стонет и уже не может сопротивляться. — Ты… — выдохнул Торин, между рывками. — Ты знал, что будет, когда скажешь это. Бильбо не ответил. Только кивнул, лбом к его щеке. Вцепился в него ногтями. Прижимался ближе, глубже. Но в губы — всё ещё не целовал. Он отдал власть. Но держал последние границы. А Торин вёл. Беспощадно. Жадно. Он гремел, как буря. Как тронутый ветром огонь. И каждый толчок — был как выстрел. Как сердце, что бьётся в унисон, но слишком сильно. Их дыхание слилось в общее пламя. Их тела — в единое движение. Кресло скрипело под напором. Пот стекал по спинам. Руки Торина всё крепче сжимали его бёдра, всё увереннее вели вперёд. А он уже не сдерживал ни стонов, ни дрожи. Слишком долго сдерживались. Слишком сильно ждали. Ритм вдруг оборвался. В одно мгновение, на пике жара, Торин остановился — резко, точно, срываясь в тишину. Бильбо почти вскрикнул от обрыва, споткнулся о собственное дыхание, прикусил губу, но не сказал ни слова. Он ждал. Торин дышал тяжело, горячо, его грудь вздымалась, ладони дрожали. А потом он наклонился — медленно, с невыразимой сосредоточенностью — и поднял с пола шляпу. Смотрел на неё мгновение — как на трофей, как на венец. А потом бережно, почти с благоговением накинул её Бильбо на голову, наклонив козырёк вперёд. Словно закрывая от мира, словно утверждая: теперь ты мой, даже так. — Держи, — выдохнул он, голос срывался на хрип. — И не снимай. Потом двинулся. Руки пошли под спину Бильбо, крепко, уверенно. Одним движением — мощным, контролируемым — он приподнял его. Бильбо чуть всхлипнул, инстинктивно вцепился в него, но тут же понял: Торин не прекращает игру. Он меняет правила. Кресло заскрипело под их весом. Торин развернулся, опираясь плечом на подлокотник, чуть отстранился, вытянул ногу и… усадил Бильбо иначе — боком, перехватив за талию, как трофей, развернув так, чтобы тот сидел на нём, с одной ногой, перекинутой через бедро, а вторая — на полу, неустойчиво. Шляпа всё ещё держалась. Соскальзывала чуть на бок. Закрывала глаза. Делала его ещё более дерзким, ещё более… дикарём. Торин провёл ладонью по его бедру, по изгибу, по пояснице — и остановился. Ожидание звенело в воздухе. — Посмотри на себя, — сказал он, прижавшись к его уху. — Ты создан для этого. Для того, чтобы сверху — и для того, чтобы подчиняться. Он целовал не губы — ни капли. Только шею. Ключицу. Линию плеча. Медленно, с наслаждением, высекая искры из чувствительной кожи. Свободной рукой он нашёл край стола рядом, чуть отодвинул графин и, не отрывая взгляда, поставил ногу на ножку кресла, создавая точку опоры. Бильбо застонал, невольно двинулся навстречу, но Торин снова остановил движение, сжав бёдро. — Терпи, — выдохнул он. — Ты позволил мне. Теперь я решаю, когда. И, чёрт подери, Бильбо снова подчинился. Его бедро дрожало, рука всё ещё держала шляпу, а грудь поднималась, как в лихорадке. Но он не просил. Только глядел из-под полей — с вызовом и жаром. Их тела были тесно сплетены. Рядом — стол, грубая древесина, холодная, словно в контраст к их коже. Всё бы ло слишком близко, слишком остро. Но — всё ещё не конец. Всё ещё можно больше. Шляпа всё ещё держалась на голове Бильбо — криво, почти комично, но от этого только горячее. Его дыхание сбилось до коротких вздохов, щёки пылали, губы были припухшими от сдержанных звуков, от укусов, от воздуха, обжигающего изнутри. Он сидел на Торине, как на буйном коне: одна рука сжата в кулак у него на груди, другая всё ещё придерживает поля, будто это — последнее, что даёт равновесие. Торин вёл его медленно, но жёстко. Он задавал ритм, крепко сжимая Бильбо за талию, направляя. Каждый толчок отзывался дрожью по позвоночнику. Бильбо закинул голову, прикусил губу, и на мгновение Торин замер — только чтобы снова подхватить движение, чуть резче, чуть глубже, чуть ближе к грани. — Ты… — хрипло начал Бильбо, но не договорил. — Проклятый… Улыбка сорвалась с губ Торина. И в следующую секунду всё изменилось. Словно хищник, почувствовав запах крови, Торин вдруг рванулся — прижал Бильбо к себе, одним движением поднялся из кресла, и, удерживая его на весу, шагнул вперёд. Стол глухо заскрипел от удара тел. Бильбо оказался прижат грудью к холодному дереву, ладони раскинуты, пальцы соскальзывают по гладкой поверхности, шляпа падает набок — где-то на пол. Он только успел охнуть, как Торин уже оказался за ним. Схватил за бёдра. Вошёл резко. Бешено. Ритм, заданный теперь, не оставлял места отдыху, не позволял дышать. Бильбо вскрикнул — сначала в удивлении, потом от жара, от ярости, от удовольствия, которое казалось слишком. — Торин… твою же… мать! — выдохнул он сдавленно, губами к дереву, кулаками бьясь о край стола. Торин только зарычал в ответ, вцепившись в его бедра, будто боялся, что тот сорвётся с места. Каждый толчок отзывался в теле Бильбо. Он почти терял связь с реальностью, забывал слова, забывал, где он. Только кожа, жар, дыхание. — Смотри на меня, — выдохнул Торин, наклонившись, прижимая его лбом к затылку. — Смотри, как ты мне нужен. Торин зарычал — низко, хрипло, прямо у затылка. Его рука скользнула вверх, в волосы Бильбо, вцепилась в них резко, но точно, и рывком оттянула голову назад. Бильбо застонал, выгибаясь, не в силах противиться — уже не хотелось. Слишком жарко, слишком тесно, слишком наконец-то. — Слушай, — прохрипел Торин, дыша ему в шею. — Ты мой. До последнего. И впился зубами в его загривок — грубо, с упрямой яростью, будто метил, будто оставлял на нём знак, чтобы никто даже не вздумал притронуться. Бильбо вскрикнул, не разобравшись — от боли, от кайфа, от всего сразу. Руки дрожали. Ноги подкашивались. А потом — вспышка. Жгучая, всеобъемлющая, будто их обоих выбросило за пределы тела. Торин рванулся в последний раз, с глухим стоном, и застыл. Глубоко. Полностью. Внутри. Бильбо задрожал, прижавшись к столу, прикусив губу до крови. Они стояли так, сливаясь дыханием. Долгие секунды. Горячее лобовое прикосновение. Торин всё ещё держал его за волосы, но уже не тянул. Бильбо опустил руки на столешницу, не сразу в силах пошевелиться. Он всё ещё дрожал — от усталости, от наслаждения, от слишком полного ощущения жизни. Торин медленно вышел из него, и Бильбо едва не опустился на пол. Ноги отказались служить. Дубощит подхватил его — без слов, только с коротким выдохом, будто обжёгся. Поднял на руки, как самое дорогое. — Ну и ковбой, — пробормотал он, поднимая с пола упавшую шляпу. — Седло пришлось заменить на кресло, но результатом я, чёрт подери, доволен. Надел шляпу обратно на Бильбо — слегка поправил её так, как ему понравилось. А тот только фыркнул и прижался лбом к его груди, ещё не в силах ответить ни словом, ни даже взглядом.