Часть 10. Начало нашей песни
10 мая 2025 г., 21:16
Мужчина полулежал на капоте патрульного автомобиля, закинув одну ногу на другую. Меч покоился рядом, блокнот журналиста прислонил к колену. Он листал его без особой спешки, взгляд скользил по строчкам, выискивая что-то важное. Однако глаза периодически отрывались от текста и непроизвольно возвращались к другому человеку — к тому, кто стоял чуть поодаль, у задней двери фургона.
Леон застёгивал рубашку. Движения были чёткие, но неторопливые, будто всё происходящее вокруг — не более чем тень дурного сна. Раненный ранее висок уже почти не болел, кровь отмыта, куртка вновь легла по фигуре. Он поправил кобуру, бронежилет, сдвинул ремень, провёл рукой по влажным после воды волосам, пытаясь привести себя в порядок. В этих простых, обыденных жестах была странная сила. Жизнь продолжалась — несмотря ни на что.
Данте не отворачивался. Его взгляд не был цепким или голодным, скорее... внимательным. Словно он старался запомнить этот момент: юноша в полицейской форме, с ещё детской наивностью во взгляде и слишком взрослой тенью под глазами. В городе, где всё рухнуло, такой образ казался почти нереальным.
Парень поймал его взгляд. На краткий миг их глаза встретились. Затем — рефлекторный поворот головы, будто Кеннеди испугался, что был пойман на чём-то недозволенном. Щёки порозовели, он сосредоточился на снаряжении, как словно именно в этот момент оно стало делом всей его жизни.
Сын Спарды мягко усмехнулся, но без привычной колкости. Он снова переключился на страницы блокнота, оставляя юноше пространство для дыхания.
Прошла пара минут, прежде чем Леон подошёл ближе. Его движения были осторожны, но не скованны. Напряжение не исчезло, просто стало тише. Он сел рядом, на край авто, и наклонился к охотнику.
— Ты говорил, на диктофоне была какая-то запись? — спросил негромко, стараясь не выдать в голосе лишней тревоги.
Полудемон кивнул. Извлёк из внутреннего кармана чёрный диктофон. Тот щёлкнул, хрипло прокашлялся и выдал — ничего.
— Ну конечно, — пробормотал парень. — Когда правда нужна — техника всегда сдаёт.
Данте не прокомментировал. Пальцем он подвёл юношу к отрывку текста в блокноте, рядом с набросанной от руки схемой.
— Вот, смотри. Журналист писал про женщину по имени Аннет. Она, судя по всему, что-то знает о подземной лаборатории. Один из входов — через участок. Второй — в районе приюта. Похоже, он служит запасным.
Услышав последнее слово, внутри что-то вздрогнуло, словно кто-то черкнул спичкой по внутренней ране. Он наклонился ближе, вчитываясь в текст, видно хотел разглядеть правду между строк.
— Детский приют, — произнес он почти шёпотом. — Я слышал до прибытия сюда, слухи. Пропадали не только люди в округе, но и дети из него.
Он не стал уточнять, почему это его зацепило. Иногда достаточно одного взгляда — и понимаешь: перед тобой не просто зелёный коп. Перед тобой — совесть в форме. Хрупкая, но упёртая.
— Пойдем через него. — сказал Леон. Без просьбы, без предложения. Приказ самому себе.
Данте поднял бровь, едва, но не стал спорить. Узнал в этом голосе нечто знакомое. Голос тех, кто уже не выбирает между лёгким и трудным, а выбирает между надо и поздно.
— Всё это... — начал он и замолк. Не знал, как подобрать слова. Слишком многое в голове не складывалось. Слишком многое не укладывалось в рамки того, что считал реальностью. — Ты веришь, что мы выберемся?
Парень не смотрел на полудемона. Вопрос прозвучал слишком тихо, почти как признание. Как будто, если сказать это громко, всё рассыплется.
Мужчина на мгновение оторвался от схемы. Его взгляд стал чуть мягче. Он не лгал.
Он не хотел строить воздушных замков, и обещать абсолютно счастливый финал этому парню. Потому как сам не знал, что будет дальше. Ведь если такое происходит на поверхности, неизвестно, что их ждёт там, дальше.
— По крайней мере мы должны попытаться.
Уголки губ Леона дрогнули в подобии улыбки, неуверенной, как у подростка. Но внутри жило беспокойство. Он не понимал, откуда в нём это напряжение — постоянное, едва уловимое, вспыхивающее каждый раз, когда охотник оказывался слишком близко.
Возможно, дело было в крови. Физически он чувствовал себя лучше, чем за последние несколько дней — тело очистилось от усталости, словно в нём появилась новая энергия. Но вместе с этим пришло что-то. Странная, почти болезненная сосредоточенность на человеке рядом. Он пытался не думать об этом. Списывал на стресс, на замкнутое пространство, на то, что люди цепляются за других в безысходности.
Он прикусил губу и, отвлечённо, пробормотал:
— Вспомнил. Рядом должен быть оружейный магазин. Метров в пятистах отсюда.
Металл терминала поблёскивал тусклым светом, заманчиво подмигивал: «Вот он, выход. Рядом». Данте уже почти дотянулся до щели для ключ-карты, как сзади раздалось глухое, искажённое рычание. Не человеческое. Ни капли.
Леон замер, рука машинально легла на кобуру. Рык повторился. Ближе. Мокрый, захлёбывающийся, с характерным клацаньем зубов.
Когда они обернулись, воздух сгустился — на расстоянии нескольких метров, прямо из темноты за автомобилями, вышли они. Шерсть местами выжжена, мясо на боках — оголено до мышц, глазницы полны белесой мертвечины. Уши — обгрызаны. И всё же в них ещё теплилось что-то от прежнего: выучка, жесты, атака по сигналу. Только теперь сигнал — запах живого.
— Сукины дети… — пробормотал Данте и выдернул меч.
Один из псов сорвался с места — с рывком, способным свалить взрослого мужчину. Леон метнулся в сторону, выстрелил на бегу — пуля разнесла часть челюсти животному, но не остановила. Только Данте, выставив вперёд лезвие, встретил его в прыжке: лязг мяса о сталь, хруст костей. Половина собаки рухнула слева, другая — заскребла по асфальту.
Второй попытался обойти сбоку, нацелившись на Леона, но тот уже был на колене, ловко вскинул ствол и дважды выстрелил в упор. Тварь завыла, пробежалась ещё пару шагов — и свалилась, дергаясь.
Третий мёртвый пёс метался из стороны в сторону, уже выискивая, с какой траектории вцепиться в горло. Четвёртый зарычал, опустив голову, и пошёл в обход. Они выжидали прыжка.
— Быстрее, Данте! — крикнул Леон, отстреливаясь, и попал только по воздуху: твари были быстры, выносливы, словно дьявол сам вложил в их тела адреналин.
— Да иду я, блядь, — сквозь зубы рыкнул охотник, и вставил карту в разъём. Панель пискнула, зажглась зелёным, и решётчатые ворота начали подниматься с лязгом, с той самой медленной неизбежностью, с какой обычно приближается гибель.
Леон отступал, стреляя почти наугад — движение, выстрел, вдох. Один из мутантов почти вцепился ему в ногу, но тот пнул его, тяжелый ботинок прошёлся по гнилой морде с хрустом.
Они оба метнулись под ворота одновременно. Металл был поднят уже на уровень пояса, и Данте, пригнувшись, проскочил первым, развернулся, протянул руку — вытащил Леона буквально за воротник.
И в этот момент одно из того, что раньше называлось доберманом, бросилось следом. Прыжок был бы идеальным, если бы не преграда. Решетка, заскрипев, начала опускаться обратно. Пес не рассчитал. Его морда врезалась в кромку железа с глухим звуком — будто арбуз раздавили.
Леон шагнул вперёд и, не колеблясь, занёс ботинок. Первый удар размазал уцелевший глаз по скуле. Второй — проломил череп.
Дверь лязгнула и захлопнулась.
— Пиздец, — сказал Леон.
