Венец из пепла и свинца

Конец записи. Данте промотал назад. Прослушал снова. Глухой голос — уверенный, упертый — говорил в микрофон, будто искушал судьбу. — …кхем, понимаю. Но тогда от куда все эти слухи о приюте? Я… я что-то с трудом представляю Амбреллу благотворителем. Женщина на записи озадаченная, но старается держаться. — Я вообще-то думала, что речь пойдет о новых грантах корпорации. — Ха-ха, бросьте, Аннет, это скучно. Люди хотят знать всё о G-вирусе, — Бен смеется, но она обрывает его речь. — Кто вам о нём сказал?! — Хотят знать о чертовой выгребной яме под городом, о пропадающих детях из приюта. Все уже знают о лаборатории. Либо вы сами мне всё расскажите, либо это сделает кто-то другой. Щелчок. Тишина. Данте помолчал. — Подземные лаборатории, вирусы, хуирусы… — пробормотал он, убирая диктофон. — Люди, конечно, самые охерительные в плане тяги к саморазъёбу. Он подкинул ключ-карту в воздухе, поймал и поднялся к дверце грузовика. Дёрнул за ручку — металл скрипнул. Открыл. Слово вылететь не успело. Кулак — словно выстрел. Из темноты, с сочным хрустом, с точностью. Челюсть Данте клацнула, хлестнула боль, он отшатнулся, чуть не навернулся с подножки. Череп гудит, перед глазами — рябь из темных кругов и фейерверк искр. Леон стоял в проёме, тяжело спрыгнул вниз. Волосы слиплись от пота. Повязка — сорвана. Кожа под глазами — синяя, серая. Глаза — дикие. Полицейская форма болталась на плечах, будто доспехи, которые ему чужие. В лице — только ярость. Такая, что не остывает, даже если бы влили в неё ведро азота. — Вернулся, ублюдок, — выдохнул он хрипло, и в этой фразе не было ни грамма радости. Второй удар — короткий, как рывок ястреба. Точно под рёбра. Воздух из лёгких — «уах!» — и Данте скрючился. Третий — снова по челюсти, кровь плеснула на зубы, на язык. Он отпрянул, но не упал. Смотрел. Молча. Кеннеди дышал, будто проглотил угли. Лицо сводило, губы чуть тряслись — от злости или боли, уже не разобрать. — Что ты, блядь, со мной сделал?! — прорычал он. Мужчина сплюнул кровь. — Спас тебя, придурок. — процедил, приходя в себя. — Заткнись! Четвёртый удар он блокировать не стал. Просто подставился, приняв на себя. Почувствовал, как сработали рефлексы — его собственные, старые, отточенные годами, но на долю секунды замешкался. В этом был смысл. Он понял: Леон не просто в ярости. Он под чем-то. Нет — под кем-то. Внутри у него бурлило нечто чужое. Не вирус. Не яд. А слова. Чьи-то, чёртовы, слова. И эти слова теперь управляли костями, кулаками, болью. …Пятый удар. На этот раз полудемон не уклонился — просто перехватил руку, сжал запястье так сильно, что кости хрустнули в суставе. Парень дёрнулся, зашипел, но, прежде чем успел вырваться — Данте дёрнул на себя и резко развернул корпус. Тело Кеннеди со стуком рухнуло на бетон, он успел перевернуться, хотел подняться. Данте наваливается сверху, коленями прижимает ноги, сцепленные руки Леона резко заламывает вверх, фиксируя их над головой. Но Кеннеди не сдаётся. Он вырывается, извивается, как загнанный зверь, хрипит сквозь стиснутые зубы, пытается головой боднуть, коленом ударить, хоть как-то выбраться из захвата. Кровь кипит, искажающе в жилах. Лицо перекошено — не столько болью, сколько чистым, бешеным отчаянием. — Успокойся! — рявкает Данте, но тот не слушает. Лицо изменилось до неузнаваемости — смесь страха, гнева, боли, и... желания. Этого он сам не понимает, не хочет понимать. Поэтому и дерётся до последнего. — Мразь, — вырывается из его горла, — отпусти! И наотмашь — прилетела пощёчина. Не удар в челюсть, нет. Пощёчина. Язвительная, болезненная, унижающая. Щека Леона резко повернулась вбок, кожа загорелась от удара, а изо рта вырвался короткий, сдавленный всхлип — не от боли, от срыва. Парень резко замер. На секунду дыхание сбилось. Глаза затуманены, губы чуть приоткрыты — будто только сейчас его догнал сам факт удара. Но даже теперь он не выглядел сломленным. Только злым, сбитым с толку. Взбешённым изнутри. — Всё, сука, хватит, — выдохнул Данте, удерживая его, тяжело дыша. Он навис над ним, сжимая запястья, чувствуя, как под пальцами пульсирует живая, яростная кровь. — Хочешь драться — бей зомби. Я тебе не враг. Или ты совсем охуел? Леон извивался, грудная клетка ходила вверх-вниз, мышцы подёргивались, словно он до сих пор в бою. Но глаза уже не метались. Они смотрели в мужчину — с бешенством, с болью, и с тем…. странным напряжением, которое охотник всё ещё не мог распознать до конца. Внутри юнца путались страх и вожделение, отвращение и невыносимое притяжение. — Говори. Ты видел её, да? Ту мразь. Что она тебе напиздела? — он поддался ближе, почти лбом в лоб. Держал крепко, без возможности вырваться. Леон вздрогнул. Неожиданно. На миг в нём словно что-то провалилось. И сын Спарды нахмурился, теперь, кажется понимая, что именно произошло. — Я… — прошептал он. — Я не знаю, что это было. Она появилась из неоткуда. Шептала о твоей крови, и насколько она опасна... Ты опасен. Он сжал зубы, и взгляд снова ожесточился, но теперь в нём жила не только ненависть — что-то вроде стыда и уязвимости. Данте выругался себе под нос. Его лицо стало жёстким, почти ошарашенным. Что-то не так. Это был не просто побочный эффект демонического пойла собственного производства. Он медленно отпустил руки Леона, но всё ещё сидел сверху, глядя вниз с тенью тревоги. — Лежи спокойно, иначе мозги вышибу. — Там был не только её голос… — продолжил Кеннеди. — Я слышал мужской. Он кричал. Как если бы его рвали на куски. Данте не ответил. Он замер, взгляд стал стеклянным. Рука стиснулась в кулак. — Она… она говорила, что это послание. Что братец шлёт тебе привет. — он почти выплюнул слова, и снова замолчал, переводя дыхание. Данте отвел взгляд, и его лицо на миг стало неузнаваемым — чужим. Словно в нем что-то стало с ног на голову. Внутри складывались куски пазла. Холодно, молниеносно. — Вергилий, — проговорил он с нажимом. Леон поднялся, опираясь на локти, всё ещё тяжело дыша. — Кто это? — Мой брат, — хрипло ответил полудемон. — Тот, кто думал, что мы сможем играть с силами, которые не способны уничтожить. «Она держит Вергилия. Или… использует. Его кровь равная моей. Бьёт через Леона. Чёрт, вот почему мальчишка начал сходить с ума. Она не могла пробиться напрямую. Слишком толстая шкура. А он… оказался идеальным проводником.» Стиснул зубы. Вдохнул. Выдохнул. Но Кеннеди не должен был знать. Не в таком состоянии. Не сейчас, и, возможно, никогда. Он хотел помочь кадету, но как всегда наломал ебучих дров и усложнил этому мальцу и без того нелегкую жизнь. — И всё? — ровно спросил Данте, наклоняясь ближе, как будто ловя последние крохи смысла. — Больше ничего? Леон помотал головой. Под напором этого взгляда ему захотелось провалиться сквозь пол, от стыда и того, что вожделение никуда не делось. Парень умолчал о самых сладких речах демонессы, которые лезвием по сердцу и здравому смыслу, резонировали с его укладом жизни. Данте вытер рот тыльной стороной ладони, взгляд остался вникуда. Присел рядом, наблюдая. Ни единого лишнего движения. Внутри него кипело, но на поверхности — только контроль. — Ладно, — наконец проговорил он. — Ты ещё держишься. Это главное. — Что это вообще было? — тихо спросил Леон. — Что она со мной сделала? Данте опустил глаза. — Демон. Высшей категории. Любительница ебучих игр. — Он встал и протянул руку. — Но ты не сдох. С остальным разберемся. Леон смотрел на его ладонь, будто на лезвие ножа. Потом всё же взял её. Сын Спарды поднял его одним движением. Поймал взгляд — и чуть улыбнулся, но без насмешки. Парковка полицейского участка Раккун-Сити всё ещё была оплотом ложной безопасности. Где-то вдали слышался глухой гул, похожий на то ли ветер в бездушных коридорах, то ли отголоски чьих-то шагов, оставленных в забытом времени. В центре этой тревожной пустоты, на краю открытого кузова старого грузовика, сидели двое. Леон, молча, торопливо запихивал в себя крекеры, будто они могли заполнить дыру не только в желудке, но и в голове. Расстёгнутая рубашка висела на плечах, а под ней — бледная, но плотная кожа, кое-где ещё в пятнах крови. Он пил воду, не отрываясь, словно впервые почувствовал жажду — не физиологическую, а инстинктивную, почти животную. Тело восстанавливалось стремительно: раны затянулись, ссадины бледнели, глаза становились яснее. Всё благодаря той чёртовой крови, что Данте влил в него. И всё равно внутри выворачивалось. Мысли, чувства — всё перемешалось. Злость. Растерянность. Желание, которое он не мог объяснить. Или не хотел. Он украдкой косился на Данте — мужчину, вдвое старше его, с тяжёлой сутулой осанкой человека, повидавшего слишком многое и не сломавшегося. Взрослого. Молчаливого. Настоящего. И это злило ещё больше. Сын Спарды сидел рядом, опершись одной рукой на борт кузова, в другой держал банку газировки, которую даже не пил — просто прислонял к местам ударов Леона. Он бросал на Кеннеди взгляды — короткие, внимательные, почти заботливые. Но не вмешивался. Он знал, что сейчас лучше дать парню переварить и крекеры, и ситуацию. — Долго ещё будешь грызть, как белка на стероидах? — наконец спросил он, с едва уловимой улыбкой. Леон вскинул глаза. Взгляд острый, напряжённый. И всё же не враждебный. — Жрать хотелось. — Он сглотнул воду, швырнул пустую бутылку под ноги. Данте кивнул. — Тебе нужно было восстановиться. Кровь работает быстро, но без еды ты бы развалился. — Что ты со мной сделал? Охотник тяжело выдохнул, прикрыл глаза на секунду, будто собираясь с ответом. Говорить с молодыми — это как ходить по минному полю. Особенно с такими, как кадет: слишком рано увидевшими смерть, слишком поздно научившимися ей противостоять. — Ты бы сдох, Леон. Без шансов. — Его голос был глухим, спокойным, чуть хрипловатым. — Я дал тебе глоток своей крови, не больше. Это не демонизация, не контракт. Просто ты по задумке должен быть немного прочнее. Быстрее. Лучше. На пару дней — с натяжкой. Кеннеди отвернулся, уставившись в темноту перед собой. Внутри него всё ещё бушевало. Ему казалось, будто он на волоске — между собой прежним и… кем-то ещё. Он не хотел меняться. Не хотел чувствовать то, что чувствовал сейчас. — Почему ты помогаешь мне? — выдохнул он, не оборачиваясь. Данте задумался. Слишком личный вопрос. Слишком ранний. — Потому что кто-то когда-то не помог мне, — тихо сказал он. — Потому что ты молокосос, но не безнадёжный. И потому что иногда… всё сводится к выбору. Я выбрал — вытащить тебя. Леон резко повернул голову. На его лице мелькнуло что-то: злость, благодарность, непонимание. Всё сразу. — Я не просил. И теперь чувствую себя как... — Как чужой в своём теле? — перебил Данте. — Добро пожаловать в клуб. У тебя это хотя бы временно. Леон опустил голову, провёл ладонью по шее, потерев след от бинта, оставшийся после ранения в голову. Он чувствовал жар под кожей, нервное покалывание в пальцах. Будто всё в нём работало чуть иначе. — Твоя кровь... она изменила меня? — Не так сильно, как ты думаешь. Ты остался собой, просто организм получил пинок. Он теперь лучше справляется. Регенерация, повышенная выносливость. Но ты не будешь крушить стены и плеваться адским пламенем. — Данте усмехнулся, и это была мягкая, спокойная усмешка. — Жаль, конечно. Было бы зрелищно. Леон улыбнулся в ответ, натянуто, но по-настоящему. — Ты странный. Вроде и мудак, а вроде и... Он не закончил. Данте лишь посмотрел на него, пристально. Тот взгляд не был ни ироничным, ни строгим. В нём было что-то иное — человеческое. Старшее. Чуть отцовское. И, может быть, с оттенком симпатии, которую он сам не спешил признавать. — Доскажешь — получишь по башке, — сказал он добродушно. — Не сомневался. Минуты текли медленно. Они сидели, погружённые каждый в свои мысли. Леон чувствовал, как постепенно стабилизируется — в теле, в разуме. Влечение, навязанное демоницей, отступало, но оставляло после себя след. Он знал, что часть этих чувств — искусственна. Но кое-что в нём откликалось на Данте по-настоящему. Не как к спасителю. Не как к наставнику. А как к кому-то, к кому хочется быть ближе. И это пугало. А сын Спарды смотрел вперёд, на закрытые ворота парковки. Где-то там — правда. О G-вирусе, лабораториях, «Амбрелле», его брате. И если демон говорила правду, он снова может потерять его. Он не боялся. Но сомневался. И это было хуже. Он бросил короткий взгляд на Леона. Парень ел, пил, медленно возвращался к жизни. Взрослеет на глазах, — подумал охотник. — В огне. Как и положено в блядском мире. — Знаешь… Спасибо, Данте. — отозвался Кеннеди и вытер губы тыльной стороной ладони. — И прости. — Не благодари. Ещё не вечер. И не забывай — за тобой глаз да глаз. — последнее он пропустил, так как понимал, что происходит с мальчишкой. — Ага. Потому что я теперь, типа, улучшенный? — Нет. Потому что ты всё ещё щенок. Но упрямый. Это может тебя спасти. Они оба замолчали, обменявшись улыбками. Город затих, будто выжидал. События набирали обороты. И ночь ещё не закончилась.