Венец из пепла и свинца

Они двигались в сторону приюта, почти не говоря. Шаг за шагом, в гулком, мрачном молчании, под дождём, что сбивал мысли, но не смывал ни чувства вины, ни груз недавнего. Звуки вокруг сводились к одному — шорох шагов, плеск воды под подошвами, редкие фразы, бросаемые коротко: «лево», «впереди», «чисто» — когда зомби выползали из щелей, словно сама тьма пыталась остановить их. Данте шёл позади, прикрывая спину. Его взгляд неотрывно следил за Леоном. Не потому что нужно. Потому что иначе — сойти с ума. Смотрел, как он двигается, как дышит, как держит пистолет так, будто это единственное, что не предаст. Парень был собран, не говорил ни слова. Не пытался оправдать случившееся. Его молчание говорило громче любых обвинений. И Данте это бесило. Он не привык чувствовать вину. Он — сын Спарды. Полукровка, всю жизнь стоявший на грани. Но этот парень... выбивал из-под ног привычный порядок вещей. Он пытался понять, с чего начался этот внутренний надлом. Девочка? Да. Её глаза? Конечно. Отчаянный отец? Несомненно. Но больше всего — вот этот пацан, что шёл впереди и не сводил взгляд с дороги. Упрямый, наивный, до боли правильный. И именно это — его «правильность» — раздирало Данте изнутри. Он вспомнил Вергилия. Тот не стал бы колебаться. Вырезал бы всё, что посчитал угрозой. Без сожалений. Без боли. Без этих человеческих заморочек. Но Данте... он был не как брат-близнец. Никогда не был. И чем дальше он шёл за этим молчаливым кадетом, тем острее понимал: человеческая часть в нём — не слабость, как казалось раньше. Но и не сила. А что-то другое. Что-то, что режет по живому. Какого хрена ты не нажал тогда, Данте? Почему рука дёрнулась? Почему затылок заледенел, когда она прошептала: «Мама»? Потому что ты — человек. Наполовину, но достаточно, чтобы чувствовать, колебаться. Память о матери, о доброте, что пахла свежим хлебом и ладаном. Чтобы потом идти под этим чёртовым дождём и глотать вину, которая не стирается. Он едва не пустил пулю в голову ребёнку. Кто-то, кто звал отца. Кто-то, кто помнил маму. Кто-то, кто... Он выругался про себя и сжал кулак. Пальцы заныли. Хотел бы он врезать самому себе. По лицу. По душе. По этому размывшемуся понятию — где грань между монстром и тем, кто с ним борется? Ты чуть не убил ребёнка, Данте. Ты сорвался, старик. Пошёл против своего ебаного кода. Против того, ради чего вообще жил. И это жрало его больше, чем любые демоны. Она вынырнула резко — как призрак из разбитого зеркала. Из тьмы, разорванной дождём, хрипами мертвецов и оглушающим гулом внутри головы. Маленькая фигурка, цепкая, худая, с тем самым высоким каштановым хвостом, что будто вспыхнул в отблеске уличного фонаря. Куртка — красная, когда-то яркая, теперь перепачканная, потрёпанная. Но узнаваемая до боли. Леон замер. Сердце пропустило удар. — …Клэр? Он сорвался с места, почти бегом, словно весь вес мира с плеч в одну секунду слетел. Ноги понесли сами — по лужам, по трещинам асфальта, по стеклянным обломкам, не замечая ничего. Девушка вздрогнула от звука. Повернулась. Её лицо — усталое, вымотанное, но живое. Настоящее. — Леон?! — голос сорвался, полон изумления, радости, почти боли. — Это ты? Они встретились где-то посередине, и на долю секунды весь Раккун-Сити с его зомби, трупами, вирусами и обречённостью перестал существовать. Данте, отставший на пару шагов, замер в тени. Он не вмешивался. Просто смотрел — как у этого паренька, который ещё минут двадцать назад был готов разорвать всё на куски, наконец дрогнули плечи. Как в его взгляде вспыхнуло что-то большее, чем страх или злость. Что-то простое. Что-то человеческое. Надежда. Кеннеди не знал куда деть руки от захлестнувших эмоций, взгляд бегал по лицу и телу Редфилд, в том числе оценивая, всё ли с ней в порядке. Ладони сами потянулись и дотронулись. Он держал её за плечи чуть дольше, чем следовало. Всё ещё не мог поверить, что она перед ним — не галлюцинация, не очередной кошмар, не ловушка в виде знакомого лица. Парень провёл большим пальцем по грязному шву на рукаве её куртки, не отпуская, словно это и было доказательством её реальности. — Нашла брата? — спросил он, глядя прямо в глаза, не замечая как улыбается. Клэр усмехнулась грустно, почти с извинением, и покачала головой. — Оказывается, он в отпуске. Где-то в Европе. Удачное время. У Леона внутри что-то сжалось, но не от разочарования. От облегчения. От тепла. От того, что её слова не были приговором, как всё остальное в этом городе. Он не сказал больше ничего, только шагнул ближе и заключил её в объятие — крепко, жадно, словно цеплялся за неё, как за последнюю якорную точку в треснувшей под ногами реальности. Клэр не сразу, но обняла в ответ. Тихо выдохнула в его плечо, тяжело, с облегчением. Её ладони сжались на спине Леона, и в этом простом жесте было столько отчаяния, сколько не выразить никакими словами. Они оба были чужими в этом месте, и всё же — не одни. — Леон, — прошептала она. — Мне нужна помощь... Он отстранился, медленно, но не отпуская её полностью. — Я с тобой, — твёрдо сказал он. — Что случилось? Из темноты позади, Данте молча наблюдал за ними. Пальцы его сжались в кулак. Не от ревности, не от злости — от чего-то другого, неоформленного, застрявшего где-то в районе груди. Это было красиво. И это было больно.