Венец из пепла и свинца

— Данте! — крик сорвался с губ, прежде чем мозг успел понять, что происходит. Кеннеди не сразу осознал, как ноги подогнулись и проскользив он упал на колени прямо возле края. Выставляя руку вперед, в стену, не позволяя себе рухнуть следом. Но зияющая чёрная пасть шахты встретила лишь оглушительным грохотом метры вниз. Грудь свело тугой лентой. Это даже не боль, а нечто похуже. Словно сердце вырвали, и теперь оно наблюдает за ним со стороны, не способное вернуться. Давай… Давай же… — мысли стучали. Он ждал, как пёс у надгробья хозяина, пока сам не сгинет. «Эй! Мы в порядке!» — до безумия хотелось услышать треклятые четыре слова, или хоть хрип, шутку, что-нибудь. В ответ только пыль, медленно кружащаяся в световом пятне дрожащего фонарика. — Шерри! Данте! — рядом рухнула Редфилд, её звонкий голос отразился от стен и ушел на глубину. Никто из них не давал себе права шевельнуться, вслушиваясь в каждый шорох внизу. Они затаились, с каждой  осевшей пылинкой пульс увеличивался, а дыхание учащалось. Но, в конце концов, ничего, кроме раскорёженной плиты металла их не ждало. Клэр, словно в мгновение, потеряв всю энергию, отпрянула назад и села, глаза блестели даже в слабом свете. В её грудь осознание постучало первым. А парень начинал злиться, на себя, на Данте, на ебучую Амбреллу, на, кажется весь мир. Не могло же всё закончится вот так? В коробке блядского лифта. О, нет, только не с полудурком-демоном. Не с этим сукиным сыном. Будь Леон на его месте, охотник без раздумий бы сиганул вниз, кинув перед прыжком шутейку. Хи-хи-ха-ха нахуй...  Но Кеннеди не прыгал, хотя очень хотелось. А что, идея неплохая, с успокаивающим эффектом. Он не меняется в лице, хмурит брови и наклоняется ниже, уже чисто машинально сверлит взглядом обломки. Парень понимал, что там никого и ничего не увидит, но насколько же манит эта пропасть. «Нет!» — голос, возникший из неоткуда в сознании, резко резонирует с всхлипами Клэр, которые перетекают в плач. Адреналин как по команде отливает от вен и мозга. Инстинкт самосохранения жмет красную кнопку и Леон оседает. Перед глазами плывет, и он не замечает, как двигается. Всё в теле — не его. Наколенники царапаются о бетон, руки дрожат, а грудь всё ещё не втягивает воздух как положено. Но он ползёт — не думая, не чувствуя. Просто движется вперёд, к единственному живому звуку среди этой мёртвой тишины — к рыданиям Клэр. Её плечи содрогаются в отчаянном, надломленном плаче, и Леон, не вставая, опускается рядом. Медленно, как во сне, он протягивает руки и заключает её в объятие. Потому что ей больно. Парень не знает, что сказать, в нём самом всё горит и рвётся, но он не может не быть рядом. Клэр всхлипывает сильнее, уткнувшись в его шею, а он прижимает её ближе, ладонью защищая затылок. Словно в его руках — остатки хрупкой человечности, и если он отпустит, всё рассыплется окончательно. Если он исчез… Но голос внутри глохнет под звуком чужих слёз. Кадету не до себя. Сейчас он держит девушку — потому что ей нужнее. Потому что это единственное, что он может. Потому что иначе пиздец. Пелена перед глазами всё ещё не даёт видеть реальность, но ладони чувствуют. Он не пришёл в себя — просто природа берёт верх. — Леон… — её голос срывается, но он слышит. Еле-еле. Как сквозь бронированное стекло. — Мы… должны проверить. Вдруг… Он не отвечает. Только хватку делает крепче, будто хочет запретить ей говорить дальше. — Если… если они живы… — она не договаривает. Просто смотрит. Болью, просьбой, последним упрямством. И что-то в Леоне сдвигается. Незаметно, тихо. Как будто этот голос, дрожащий, женский, — пробивается через баррикады внутренней борьбы. — Мы не можем оставить их там. — добавляет Клэр. Он кивает. Медленно, будто каждый миллиметр этого движения требует сверхусилия. Сердце до сих пор не верит. Но появляется странная тяжесть, которая толкает не в пропасть — а этажами ниже. Он поднимается на ноги, неуверенно, и помогает Редфилд встать, молча, на автоматизме. Хотелось бы ему сейчас стать роботом, чья функция заключается лишь в спасении или защите. Без эмоций, чувств, разрывающихся линий привязанности и чёрт знает чего ещё. — Нужно найти карту. — говорит Леон наконец, и его голос — глухой, ровный. Она едва узнаёт. Ни привычной мягкости, ни тёплого оттенка, ни волнения. Кеннеди отворачивается. Проверяет обойму — чётко, без колебаний. Резким движением зачесывает волосы назад, словно этим может отогнать мысли. Выдох — короткий, рваный, почти агрессивный. Всё в нём говорит: он готов. Но девушка видит — это оболочка. Он лишь играет самого себя. Повторяет привычные действия, как актёр на сцене, забывший, зачем вообще вышел. Свет фонарика выхватывает из темноты серость — и одиночество. Пистолет поднят. Шаг уверенный. Но он не тот Леон, что был с ней и с Шерри. Остов, уцелевшая часть. Клэр сжимает пальцы. Ей страшно за него так, как не было ещё ни разу. Потому что она чувствует — он треснул. И не факт, что склеится. Ровно, как и она. Ещё совсем недавно они были… чем-то похожим на семью, пусть и жалкое время. Искалеченной, сломанной, но настоящей. Смех Данте, тихий голос Шерри, её собственные попытки быть сильной — всё это рушится, как карточный дом. И теперь она смотрит в спину человеку, который был добрым, упрямым, хотел всех спасти. Леон шёл вперёд, не оборачиваясь, не позволяя себе ни звука. Осанку прямо, шаг ровнее. Держи ебаную пушку перед собой. Он не показывал. Никогда. Ни в приюте, где любая слабость могла стать поводом для очередной издёвки. Ни в академии, где идеализм был чем-то вроде религии. Ни даже сейчас — когда сердце его готово остановиться от внезапного приступа. Слёзы скатывались по щекам бесшумно. Прятались во впадинах брони, на ткани формы. Горячие, горькие, невыносимо честные. Он не вытирал их. Просто шёл. Потому что не знал, как иначе. Потому что всё, что мог — это передвигать ногами. За ту невозможную, непрошибаемую веру, что он снова увидит этот дьявольский оскал и услышит очередную иронию. Клэр подошла тихо. Почти неслышно. — Леон? — её голос был хрупким, как будто сама боялась произносить имя. Она протянула руку, ладонь легла на плечо — аккуратно, с осторожной заботой. Он вздрогнул. Почти незаметно. Но плечи его выдаваемо дрожали, уже не от напряжения — от накатившей истерики. Шаг сбился, стал тяжёлым, словно ноги налились свинцом. Он не отвечал. Не мог. Просто встал на месте. Так выглядел человек, из которого вырвали слишком многое, но он всё ещё пытался нести остатки себя. — Боже мой… — выдохнула Редфилд, осторожно, разворачивая его лицом к себе. И застыла. Перед ней стоял не офицер, не боец, не герой. Перед ней мальчишка, внутри которого что-то безжалостно уничтожили. Леон не издавал ни звука — но глаза… Они были пусты, выжжены, словно выдрали свет. И когда он встретил её взгляд, живой, настоящий, — брови свелись, губы задрожали, он еле заметно качнулся вперёд. Он был не один. Клэр рядом. Её тепло. Её дыхание. Девушка стягивает рукава своей кожаной куртки и утирает дороги слёз с лица юноши, а вернее размазывает, но не обращает внимания. Леон нырнул в её объятия, наконец, позволил себе перестать держаться. Прижался лбом к плечу, шумно, захлёбываясь вдохами, дал рыданиям вырваться наружу. Без стыда, без попытки быть сильным. Потому что внутри него огненный торнадо — и он больше не мог притворяться, что всё под контролем. Редфилд обняла крепче. Одна ладонь легла на шею, вторая — на спину. Она плакала вместе с ним, так, как плачут не от слабости, а от невозможности быть железной всё время. И в этот момент, среди этих слёз и дрожащих объятий, — поняла. Почувствовала всей душой. — Ты же влюблён… — прошептала она не как обвинение, не как вопрос. Просто открытие, от которого сжалось собственное сердце. Леон не ответил. Только смял пальцами её куртку, словно боясь снова потерять кого-то, кто был рядом.