Венец из пепла и свинца

Свет, проникающий сквозь веки, был каким-то нереальным — не резким, не ослепляющим, а словно сотканным из серебра. Он колыхался в темноте, как рой светлячков, подвешенных на невидимых нитях, тихо дрожащих от сквозняка. В этом мерцании было что-то родное. Тёплая ладонь, прижимающаяся к щеке, колыбель, старое одеяло с запахом печенья и корицы. Данте затаил дыхание, не хотелось терять это хрупкое ощущение безопасности, похожее на сон, в котором тебе впервые не страшно. «Ева?» — разлилась мысль, мгновенно окутанная нежностью. Но покой — слишком редкая роскошь, не принадлежащая ему. — Очнись. Вставай. — щелчок пальцев прямо у носа. Мужчина с трудом приоткрыл глаза и сразу пожалел об этом — фонарик врезался в зрачки острым, колючим лучом. Он дёрнулся, но тело не отозвалось. Мир плыл. Белый халат мелькнул перед ним, светлые волосы, тень лица — всё расплывчато. Женщина не выглядела как спасительница, скорее, как наблюдатель, аналитик. Одна из тех, кто сначала записывает температуру тела, а потом думает, жив ты или мёртв. Данте сглотнул. Горло сухое, в теле тяжесть, словно его прибило бетонной плитой. Он попытался сделать вдох – проклятая, преданная боль пронзила рёбра. Губы расползлись в хриплой усмешке. Он попробовал подняться на локтях. Плохая идея. Мир поехал, как подвыпивший боров на катке. Из глотки вырвался хрип, затем — сгусток жёлчного, обжигая кислотой, за ним последовала алая примесь. Желудок сокращался судорожно, выдавливая остатки, пока не опустел. Он кашлянул, отплёвываясь — кровь и слюна стекали по подбородку. Всё вокруг двигалось как в бреду.  Только отвратительный привкус желудочного сока и железа во рту. Обтирая рукой губы, посмотрел на неё — ладонь дрожала. — Ты кто, блядь, вообще такая? — процедил сквозь зубы, но она и тут не глянула. Только фыркнула, как от укуса комара. — На тебе нет признаков мутации. Интересно. — снова к себе, не к нему. — Контакт был прямой. Почему не сработал? «Контакт?» — мелькнуло в затуманенном сознании. Что, чёрт возьми, она несет? Какого хрена произошло дальше, после падения? Где Шерри? Он помнил только, как прижал её к себе. — Эй… — выдох. — Девочка… Где Шерри? — Она в порядке. — голос ледяной. — Если мутация не спрогрессирует, конечно. — и снова в блокнот, будто список покупок. «Какая ещё нахуй мутация..» — охотник сглотнул, тошнота не уходила. Рана ныливая, липкая, тянущая напомнила о себе. Он перевернулся, надеясь, что хоть так получится принять вертикальное положение с помощью колен, но тело вновь обмякло. Данте ощутил себя жуком, которого пришибло потоком ветра от автомобиля. Вместо попытки подняться прильнул лбом к полу, глаза закрылись сами. Перед ним вспыхнули образы. Клэр. Сильная, прямая, надежная, но слишком открытая и ранимая. Таких ломают не сразу – но если получается, то навсегда. Шерри. Тонкие пальцы, сжавшие его рубашку. Голос, полный детской веры, в его обещания защиты. И наконец… Леон. Последнее, что он видел до падения, — глаза. Невозможная смесь ужаса, непонимания и отчаяния. Чёрт, как же хотелось снова их увидеть, хоть на секунду. В груди клокотнуло. Всё тело требовало срочно вырубиться, провалиться на пару часов. Но Данте упрямо оставался в реальности, уткнувшись в бетон, словно тот мог охладить боль, злость и бессилие. Где-то позади стук каблуков, шарканье ткани, шелест бумаги. Женщина металась туда-сюда, как заведенная, что-то бормоча под нос, щелкая ручкой как метрономом. — Хватит… маячить! — рык охотника прорезал пространство. Биркин остановилась. Через секунду — всё та же, белый халат, наспех накинутый на худые плечи, волосы в небрежной прическе, глаза — горящие неистовым блеском — подбежала и резко присела рядом, слишком близко, словно её не волновала возможная пуля в глаз. — Как он выглядел? — спросила она, и в голосе выжидающее восхищение, настоящее. Никакой паники, только жадный интерес. Мужчина повернул голову как есть, по песку, не в силах даже поднять её. Испарина по вискам, сердце бухает как кузнечный молот. — Кто, блядь? — прохрипел он. — Уильям. — произнесла Аннет, будто это должно всё объяснить. Имя — ответ, включая на весь его проёбанный день. Сын Спарды прокряхтел, перевернулся на бок, а затем на спину шипя от боли. Кровь уже почти высохла, но рубашка прилипла намертво. — Ебал бы я, кто это. — процедил сквозь злость и усталость. И тут она начинает говорить, диктует словно в научный журнал, перед тем, кто явно не останется в живых. Уильям Биркин её муж. Ученый, гений, создатель G-вируса. Когда за ним пришли, он, спасая результаты своих трудов, ввёл себе образец. Что теперь он — «биологически уникальное существо». Что он мутирует, эволюционирует. И что его инстинкты – размножение, чувствует совместимую генетику. Что девочка, Шерри, их дочь, — идеальный носитель. Он охотится не из ненависти, а потому что так задумано, так нужно. Сука. Тон её дрожал от восторга, когда произносила фразы вроде «невиданный потенциал организма» и «самовоспроизводящийся вектор мутанции». Данте слушал и молчал, всё сильнее сжимая кулаки до треска сухожилий. — Вы совсем ебанулись, а? — единственный вопрос, глядя в её сторону так, будто хотел сжечь глазами. — Где Шерри, мразь?! — уже не голос, рычание из глубины, самой отчаявшейся части его существа. Она вздрогнула, впервые, хоть на секунду, затем медленно поднялась, отступив на шаг. Щелкнула ручкой, снова уставившись в блокнот, пару штрихов по листу, и молчание. — Она же твоя дочь… — он едва держит фокус, но смотрит прямо, в глаза женщине, что смеет так хладнокровно затирать о мутациях, игнорируя страх собственного ребёнка. Биркин замирает, как если бы кольнули, губы искажаются в маске безразличия, как будто сочувствие — давно удаленный орган. — Моя дочь не твоя забота! — бросает она, уходя к двери. Не оглядываясь, словно перед ней не живой человек, а ненужный черновик. Хлопок и охотник остается один, лежать среди строительной пыли и обломков. Данте не двинулся сразу. Он чувствовал, как внутри пробуждается жар — не гнев, не просто адреналин. Густая, пульсирующая энергия. Та самая, что уже возникала в теле, когда Вергилий пробил его «Мятежником» много лет назад. Мышцы отзывались слабым, но узнаваемым зудом силы. Пока ещё недостаточной, чтобы творить «чудеса». Но вполне хватит… Слабая улыбка — почти насмешка над своим состоянием, над всем этим фарсом. — Не моя, блядь, забота? — повторил тихо, словно не верил, что кто-то осмелился сказать подобное. Он схватил лежащий рядом меч, своего имени, свою суть, рукоять легла в ладонь привычно. Оперся как на костыль, и поднялся. Колени подкашивались, но он шёл, шаркая сапогами, с алым, неестественным блеском в глазах. Глянул на дверь, не постучал, не думал звать. Не в его компетенции. Плечо вперед, металл слетел с петель, а вслед за ним и сам Данте, опрокидываясь на оба колена. — Вот теперь, мать твою, поговорим. — хрипит мужчина, приподнимаясь с усилием, необходимым, в первую очередь Шерри. Готовый напомнить, чьей заботой становится ребёнок, когда родная мать занимается наукой на костях. Но по другую сторону его ожидало помещение, чуждое всему, что охотник видел прежде. Никаких признаков апокалиптической бредятины, крови, трупов, живых и не очень. Лишь унылая, серая обстановка с парочкой столов, компьютеров и шкафов. Не было здесь и Аннет, тварь как сквозь землю провалилась. Только сейчас, идя почти на ощупь вдоль стен и утвари, в голове объявилась мысль. Что, если происходящее не имеет ничего общего с реальностью? И всё, лишь извращенная шутка сраного демона? Если она была из той же эпохи древности, что и Мундус, то, вполне вероятно, могла творить разное. Особенно с такими лакомыми кусочками как они с братом. Но… боль была реальна. И кое-что, о чем Данте признался себе лишь за секунду до «гибели». Чувства к Леону были реальны. И если это «то самое» — ебал он в рот. Взгляд плыл, как лодка в шторм. То фокусировался на мелочах — рычаг, карандаш, клавиатура, — то снова расползался по комнате, искажая всё, что видел. Словно мир мигал перед ним, не решаясь определиться — сон это или пробуждение. Он пошарил рукой наугад. Всё, до чего дотрагивался, с грохотом валилось на пол — металлический лоток, коробка с ватой, склянки, пустые флаконы. Он выдохнул, зажмурился, чтобы не выругаться на стену. Вселенная, словно прочитав это намерение, выдала ему подарок. Один — нужный до дрожи. Хирургический степлер. Маленький, уродливый кусок металла, но в этот момент — почти животворящий артефакт. Данте схватил его, стиснув в руке. Шагнул, нащупав стул позади, и сел, роняя своё тело как свиную тушу. Мужчина безвольно опустил меч на пол, сверля взглядом потолок отодрал намертво прилипший край рубашки от раны, вынуждая её снова кровоточить. Та пульсировала как ненормальная, сигнализируя о крайней степени заражения, но данный факт сейчас мало волнует, — в его теле вечеринка дерьма с мочой, а эта неприятность – постная хуйня по сравнению с остальным. На примитивную обработку ни сил, ни времени, нужно остановить кровотечение и дать пинка коже для регенерации. Пальцы сводят края дыры вместе, пачкаются, скользят. Клац. Первая скоба вонзилась, вспыхнула резкой болью и ударила в рёбра, охотник выдохнул рвано. Следующую уже не ощутил так ярко, лишь сжал зубы. Нужно было продолжать, выбора нет нихуя. Заштопать как носок и двигать своё тело на оставшейся тяге. Скоба за скобой — уродливо, грубо, как залатал бы себя мясник, которому не было дела до эстетики шрама. Вдоль позвоночника, из самых глубин плоти, поднялось странное ощущение — не боль, не озноб, а нечто иное, скользкое, липкое, как тень, что пролезает под кожу и ищет путь в самую суть. Внутри тела поселилось нечто, оно расползается, щекоча изнутри, стуча в позвоночник и царапая грудную клетку. Кровь отца — древняя, дикая, бескомпромиссная — ощутила чужака. Отозвалась воем, неистовым ревом первобытной силы, демоническое нутро вцепилось в нарушителя с яростью, не знающей границ. И началась бойня. Тихая снаружи, но чудовищная по накалу в утробе. Что-то новое, вирусное, рвалось, преследуя слабость, желая прирасти к нему, стать частью. А старое — то, что текло в венах от самого Спарды, — не позволяло, отторгало, скрежетало. Звери в клетке, сцепившиеся намертво, они жрали друг друга, и Данте заодно. Каждая секунда напоминала пытку. Кожа покрылась испариной, пальцы дрожали, губы скривились в молчаливом оскале. Он не знал, чьё начало победит — чужое, что ломает всё изнутри, или родное, что защищает до последнего. Но знал точно — его собственное тело теперь было гладиаторской ареной. Наука, блядь, против сверхъестественного. Позвоночник словно лопнул в десятке мест, и всё тело обмякло от перегрузки. Веки опустились, но зрачки под ними продолжали дёргаться, беспокойно и судорожно, как у человека, проваливающегося в кошмар. Это было похоже на сонный паралич — только без сна. Сознание не уходило, и в этом заключалась настоящая пытка. Не хватало лишь финального штриха: чего-нибудь мерзкого, тяжёлого, посаженного прямо на грудь, дышащего в лицо зловонным туманом. Мышцы дергались, то сжимаясь судорогой, то внезапно расслаблялись, как после удара током. Его трясло как от лихорадки. Как от чего-то, что не имело имени, но разрасталось, требующее пространства. А затем — выключили звук. Ни пульса в ушах, ни шороха, ни внутреннего воя. Руки бессильно опустились вдоль тела, как тряпичные. Данте нахмурился, собрав остатки внимания, и медленно поднял одну ладонь, проверяя: жива ли она вообще. Отрубился? Кожа на предплечье потемнела, ушла в болезненно-серый оттенок. По руке раскинулись жилы вздувшихся сосудов, проросшие изнутри паутиной венозного цвета. Он не чувствовал боли — это и тревожило сильнее всего. Сердце в груди билось часто и беспорядочно, как у испуганного зверька. Но в этом бешеном ритме не было паники. Он проиграл? Мужчина дотронулся до лица — ладони к скулам, к челюсти, к вискам. Всё на месте. Кожа — привычная, пусть и прохладная. Черты не изменились. Ни рогов, когтей, ни трещин на губах, ни жжения под кожей. Даже рана на боку, та самая, что дотла выжигала весь его боевой запал, теперь утихла. Только странное, липкое «что-то» внутри. Ни живое, ни мёртвое. Словно не он один теперь делил тело. Выпрямился медленно, каждая мелкая косточка в позвоночном столбе вставала на место со щелчком перезаряжаемого затвора. Он повернул голову, хрустнув ею вбок, разминая напряжённые сухожилия. И тут… цепь совралась, что-то взбесилось, рвалось наружу. Рычание — не его, но прошедшее сквозь каждую клетку. Ярость. Необузданная, чужая, но вместе с тем — своя. От неё стыло под кожей, а взгляд обострился, выхватывая всё вокруг с почти нечеловеческой точностью. Он знал. Не умом — нутром. На уровне существа, вырванного из своего мира и посаженного в другой, извращённый и проклятый, но всё ещё живой. Он чувствовал направление, словно кто-то подшептывал в кровь. Не мозгом, а кишками чуял, куда должен идти. Где что-то зовёт. Где кто-то — из таких же, как он. G-вирус. Данте замер. Губы скривились в беззвучной гримасе. Он вспомнил, как тот ходячий мешок мутаций, Биркин, взялся за Айронса — жалкого, визжащего сукина сына, обделавшегося при одной мысли о смерти. Вспомнил, как прямо в его лицо опустился мерзкий отросток — слизкий, пульсирующий — и влился внутрь. А теперь? Теперь полудемон сам стал частью эксперимента. Картина вспыхнула перед глазами — собственная голова, опрокинутая назад, чужая плоть, проникающая глотку… Он выдохнул резко, рвотный рефлекс скрутил, но внутри уже не было ничего, кроме злости. Точнее — чего-то, что злилось вместе с ним. — Чёрт бы тебя побрал... — прошипел он, стискивая зубы так, что хрустнула челюсть. Ему стало мерзко от самого себя. — Всё-таки кто-то поимел меня в рот. Но это ненадолго. Хорошо. Если такова его долбаная участь, если тело решило завязать дружбу с гнилью человеческой науки, так тому и быть. Но он не будет жертвой, и не станет чудовищем. По крайней мере — пока ещё способен выбирать. Выбраться отсюда вряд ли удастся, не в том состоянии, и не с этой дрянью, сладко прильнувшей к организму. Вернуться к брату? Забудь. Вергилий давно смирился бы, если бы Данте сгинул, а может, даже слегка порадовался. Но... Если судьба уготовила ему конец в этом гниющем городе, полном чудовищ, предателей и пепла, то он сделает последнее, что в его силах: вытащит Клэр. Вытащит Шерри. И Леона... Да, особенно Леона. Детки не заслуживали оказаться здесь. А он? Он уже повидал разное, да ещё и вау, соседние реальности. Чего же, можно, сука, желать в свои сорок с гаком?