В начале было Тело

«В начале было Слово,

и Слово было у Бога,

и Слово было Бог.»

— Иоанна 1:1

Утро — час пик. Люди спешат по своим делам, и Азирафель — не исключение. Он направляется на выставку картин, где собирается представить своё новое творение. По правде говоря, он уже опаздывает на целых пять минут — всё из-за постоянно опаздывающего автобуса. Азирафель терпеть не может опаздывать. Он никогда никуда не опаздывал и не собирается рушить выстроенную годами пунктуальность. Художник вынужден буквально проталкиваться сквозь толпу, каждый раз виновато извиняясь. Вскоре он преодолевает самый людный участок — можно наконец ускорить шаг. В этот момент он замечает, как несколько листов бумаги у обочины вот-вот упадут в грязь. Азирафель машинально тянется, чтобы их поправить, и не замечает, как навстречу идёт мужчина. Происходит столкновение. Листы разлетаются и падают в грязь. Кофе из бумажного стаканчика проливается — на два пальто, на бумаги… и на картину. — Простите! Ради Бога, я совсем не посмотрел, — восклицает художник, поднимая взгляд с выражением виноватого котёнка. Перед ним стоит молодой человек, возможно, его ровесник. На носу у него немного сползшие чёрные очки. Азирафель замечает, как тот уже готов выругаться от души, но вдруг... лицо незнакомца смягчается. — Да нет, это я вас не заметил. Ох… наше пальто… Чёрт, я только что забрал своё из химчистки. — Простите! Я компенсирую вам стоимость. — Не стоит. О, нет… Ваша картина… Мистер Фелл резко поворачивается. Всё белое полотно мокрое, испещрено коричневыми пятнами. — Думаю, теперь уж точно некуда спешить. Эх… ладно. Видимо, не судьба. — Подождите. Всё ещё можно успеть. Позвольте мне подвезти вас — моя машина неподалёку. — Ох… Нет, что вы, не стоит... — Я настаиваю. Если будете упираться — понесу. — Хорошо, — сдается Азирафель. — Я мистер Фелл. А вас как мне называть? — Лучше просто зови меня к себе домой, — усмехается мужчина. — Энтони Дж. Кроули. — Рад знакомству, — отвечает художник, садясь в машину. Салон пахнет кожей, лаком и дубом. Сиденье удивительно мягкое. — Куда вас? — Галерея искусств «В начале было тело». Спустя десять минут машина останавливается у входа в здание. Разумеется, не на положенном для этого месте. — Мы прибыли! — с показной торжественностью заявляет Кроули. — Спасибо огромное. Пойду, я и так уже сильно опаздываю... — с легкой грустью говорит Азирафель. — А можно мне с Вами? — Эм… Думаю, да. Если Вы не заняты. И если Вам действительно интересно искусство. — Иногда стоит отрываться от дурацких фильмов и устраивать себе культурное времяпровождение. Ну, знаете, для разнообразия, — Кроули нажимает на ручку, выходит. Художник всё ещё сидит, слегка растерянный. Мысли его витают где-то далеко, пока не замечает, что Энтони придерживает для него дверь. — Выходишь? Словно пробудившись, Азирафель встаёт и направляется к галерее. Он не решается открыть дверь — боится взглядов. Представляет, как все оборачиваются, разглядывая испорченную картину. Кроули замечает его замешательство, не колеблясь, идёт вперёд. Но на входе его тут же останавливают. — Простите, выставка уже закончилась. — Как закончилась? — Она длилась всего пару часов. Да и… если честно, картины были не особо ценными. Сейчас идёт подготовка к выставке скульптур по библейским мотивам «Сначала было тело». Можете прийти послезавтра, в 12:00. Азирафель слышал каждое слово. Он нервно сжимает шляпу. Кроули опускает голову — вроде помог, а вроде нет. — Да уж… Какая же это выставка, если она всего на два часа? Там же наверняка толпа… не сосредоточиться, не рассмотреть картину спокойно! — начинает возмущаться Кроули, будто это он опоздал. — Ладно. Не страшно. Может, так даже лучше, — тихо произносит Фелл где-то за спиной. Потом громче добавляет: — Наверное, пойду. Спасибо за всё. — А куда ты собираешься? То есть… и чем займёшься дальше? — Эм… Домой. Немного дел накопилось. И, в общем-то, всё, — отвечает Азирафель, потирая руки. Сегодня прохладно, а он как назло забыл свои рукавицы. — Ты не рисуешь с натуры? — Иногда. Правда, редко получается — мало кто соглашается сидеть неподвижно. А в несколько подходов работать сложно: каждый раз освещение, поза, настроение меняются. — А ты бы смог нарисовать меня? Азирафель поднимает взгляд. Удивлён. Восхищён. — Конечно. Могу попробовать. — Тогда поехали к тебе. — Ты уверен? — Абсолютно. Сегодня у меня свободный день. И, похоже, я нашёл отличного художника, — подмигивает Кроули и садится за руль. Азирафель немного мнётся, теребит край пальто. Всё случилось слишком быстро. Но он устраивается на переднем сиденье, улыбаясь всей случившейся случайности. На красном светофоре Фелл решил получше разглядеть водителя. Брови того были слегка сведены, пальцы нервно постукивали по рулю в ожидании, когда наконец загорится чёртов жёлтый. Он всё ещё не снял солнечные очки, которые ему так удивительно шли. Рыжие, чуть отросшие волосы красиво развевались и переливались под лучами солнца, показавшегося лишь на мгновение. Почувствовав на себе пристальный взгляд, Кроули повернул голову и с интересом уставился на пассажира, даже не думая смущаться. Конечно, Азирафель тут же отвёл глаза и покраснел до самых ушей. Он бы разглядывал этого мужчину и дальше — если бы только был чуть смелее. Он не знал, как себя вести, но ощутил, будто взглядом к нему прикасаются. Он чувствовал фантомные касания — к волосам, ушам, плечам, щекам, шее. Настолько живые, что можно было сойти с ума. Хотя никто к нему не прикасался. Руки Энтони по-прежнему лежали на руле, пальцы стучали в ритм песне Queen. Но взгляд по-прежнему был устремлён на него. Теперь — без очков. Художник отметил необычный цвет глаз: янтарно-жёлтые, со слегка суженными, почти кошачьими зрачками. Сзади раздался раздражённый сигнал клаксона, вырвав их обоих из транса. Машина резко тронулась с места, мча через весь Лондон к пункту назначения. Дом Азирафеля больше напоминает какую-то лавку на углу, чем жилище. Но как только они миновали стеллажи и полки, внутри всё преобразилось — стало уютно, тихо, по-домашнему. — Проходи, — сказал Азирафель, приглашая внутрь. — Уже захожу. Обувь здесь оставить? — Да, конечно. Тебе сделать чаю? — Я бы предпочёл кофе, но и чай подойдёт. — Не беспокойся, хороший кофе тоже есть — прям из Колумбии. Пойдём на кухню? — С удовольствием, — Кроули идёт следом. Квартира была опрятной, без творческого хаоса, которым часто грешат художники. Всё сдержанно, по-порядку. В коридоре стоял огромный книжный шкаф — невозможно было не заметить. Сколько там книг? Двести? Может больше? Кухня встречала ароматом свежеиспечённой сдобы. Желудок Кроули напомнил о себе громким урчанием. Азирафель, услышав, лишь добродушно улыбнулся и указал на стул. Перед гостем появилась тарелка с пышными булочками, благоухающими теплом и ванилью. — Не стесняйся. Я всё равно один ем, — сказал художник, ставя две чашки: одну — с зелёным чаем, другую — с кофе. Кроули только собрался поблагодарить, как вдруг почувствовал прикосновение к ноге. Опустив взгляд, он увидел роскошного рыжего кота, который тут же запрыгнул к нему на колени и устроился поудобнее. — Хм… Обычно он чужих не жалует, — приподнял брови Азирафель. — Интересные существа, — мягко сказал Кроули, гладя густую, шелковистую шерсть. Кот тотчас заурчал, прижимаясь к его руке. — Никогда не угадаешь, чего они хотят, — усмехнулся художник, подбирая со стола крошку, которую тут же украла пушистая лапа. — Это был продуманный манёвр. Сто процентов, — рассмеялся Энтони. После недолгой трапезы они переместились в просторную гостиную. В углу стоял мольберт, рядом — холсты, кисти, краски, лампы. — Как ты хочешь, чтобы ты меня изобразил? Я готов на всё, — спросил Кроули, облизывая пальцы после сладкой булки. — Я... сам не знаю. У тебя есть идея? — Есть. Сейчас увидишь, — ответил он с загадочной улыбкой и, оглянувшись по сторонам, будто проверяя, что никто не подглядывает, снял футболку. Затем — брюки. Остался в нижнем белье и носках. Но вскоре и они последовали за одеждой. Кроули стоял абсолютно обнажённым, уверенным в себе, в своей телесности. Азирафель резко покраснел и едва не прикрыл глаза рукой, но все равно рассматривал с интересом. — Не волнуйся, — мягко сказал Энтони. — Я не маньяк. Хотя, признаться, мне самому стоило бы опасаться — ведь я у тебя дома. — Окей... — неловко отозвался Азирафель. — Там кресло, можешь сесть, а я пока всё подготовлю. Азирафель готовит всё своё рабочее место в это время. Кроули совершенно не переживает. Ему действительно хотелось бы такой портрет на стене своей квартиры. На фотосессию в таком формате он бы никогда не согласился, а здесь и сейчас — с таким интересным художником, который видит в нём не возможность нажиться на каких-то откровенных фото, а просто восхищается прелестью человеческого тела, созданного по образу Творца. В глазах художника отсутствует вожделение или желание обладать. Он начал настраивать освещение, выставлять палитру. Кроули тем временем уселся в широкое кресло, одну ногу закинув на подлокотник, вторую оставив опущенной. Одну руку завёл за голову, другую — опустил вдоль тела. Кроули усаживается поудобнее на кресло, закидывая одну ногу на боковушку, а другую оставляет как есть. Одну из рук он поднимает и сгибает в локте, кладя ладонь на затылок. Второй рукой держится за свободную боковушку. Он был открыт, уязвим, и в то же время — полон достоинства, как никогда раньше. Ему так приятно видеть этот изучающий взгляд на себе. Азирафель подошёл ближе, поправил положение ноги, развернул корпус, прикрыл бёдра мягким шёлковым платком цвета граната. Кожа под его ладонями была горячей, податливой, как живой мрамор. Художник тяжело вздохнул от переполняющих эмоций. Интересно, сколько людей побывало здесь до него? — Я ещё никогда не пробовал рисовать вот так... Ты, наверное, понял. Никто не соглашался на такую откровенность. И никто не предлагал, — сказал Азирафель, подходя ближе и тяжело вздыхая от переполняющих эмоций. Он коснулся стопы и колена — немного двигает в необходимое положение, чтобы мышцы были лучше видны. Ещё он накрыл таз модели нежнейшим красным шёлковым лоскутком. Время словно застыло. Комната наполнилась тишиной и мягким светом. Лампа отбрасывала длинные тени, вычерчивала рельефы тела модели. Кроули сидел неподвижно, но внутри него бушевал ураган — от прикосновений, от взгляда, от невыносимо деликатной близости «Ну, мы ещё посмотрим, как долго я смогу продержаться...» — Как долго ты рисуешь? — спрашивает Кроули, чтоб как-нибудь прервать тишину. Тем временем ладони художника нежно проходят каждый сантиметр его тела. Конечно же, эти прикосновения не остались без внимания. Его тело тут же покрылось мурашками, а внизу начал завязываться узел. Кроули ещё никогда не ощущал, чтобы кто-то настолько нежно касался и с таким трепетом смотрел. Его тело ещё никогда ранее не реагировало настолько быстро. Он заметил, как щёки художника немного порозовели, когда тот случайно поднял взгляд выше — и, конечно же, больше не поднимались обратно. Пальцы, напоследок коснувшись стопы, — исчезли. — С самого детства, — тяжело выдохнув, ответил Азирафель. — Я ходил в художественную школу, но провёл там года три. Мне не нравилось, как всё там устроено. Он устанавливает лампу возле себя и направляет свет на модель. Кроули морщится из-за переизбытка яркости, а Азирафель извиняется. Пара секунд — и тени находятся в их лучшем положении. Но у Кроули теперь нет возможности видеть самого художника: свет лампы загородил весь обзор. Час, может, два — никто не знал точно, сколько длилось время в полном молчании. Время стало зыбким. В голове у Кроули рождались и умирали тысячи мыслей, но одна держалась крепко: он хотел большего. Не простого вожделения как раньше — прикосновения. Признания. Тепла. Ему так хотелось ещё раз ощутить эти нежные касания на своих бёдрах и плечах. Ещё раз. Возможно, он разрешил бы ему сжимать пальцы сильнее и оставлять следы после себя. Как же его разум занят тем, что он хочет. Просто. Хочет. Ещё. Касаний. — Извини, ты бы не мог мне подать воды? — без намёка просит, демонически улыбаясь. — Я не думаю, что, если я слезу, то точно смогу лечь в такое же положение. — Ох, да, конечно. Секунду. Я принесу стакан. Кипячёную, из-под крана или минеральную? — Любую. — Хорошо. Через полторы минуты Фелл вернулся со стаканом свежей воды и протянул его гостю. Пара капель скатилась ко дну и попала на вздымающуюся грудь. Художник с тяжестью взглянул и задержал взгляд, рассматривая, как капли стекают ниже — туда, где лежит ткань, куда смотреть ему не стоит… но это так манит. «Работает!» — сказал сам себе Кроули. Вдруг полупустой стакан выскользнул из рук, и вся вода оказалась на модели, ткани и полу. Азирафель испуганно ойкнул и мигом отправился за салфетками. Затем, взяв несколько штук, он начал вымакивать воду, неосознанно касаясь горячей кожи. Он не осознавал, что позволил себе лишнего — просто делал всё машинально. И дал модели зелёный свет. «Не спугни, не торопи. Не разрушь то, что едва зарождается», — проговорил мысленно Кроули, сдерживая нетерпение. Энтони решил для начала обхватить его запястье, проверяя реакцию. Тот поднял ошеломлённо глаза выше — на лицо, изучая каждую родинку. Кроули поднял вторую руку и положил ладонь на шею. Буквально через пять секунд сомнений он утаскивает их обоих в самый чувственный поцелуй. Азирафель совсем не сопротивляется — лишь удивлённо отвечает на поцелуй и усаживается на колени Энтони. Сначала губы едва касаются друг друга. Затем поцелуй становится откровеннее, переходя во французский. Кроули сминает блондинистые волосы на затылке, притягивая его ближе, не давая и секунды покоя. Сейчас он готов съехать с катушек и сделать всё, что надумал у себя в голове, пока позировал. Затем его руки спускаются и уже придерживают за талию, сминая пиджак. Он, не прекращая поцелуи — которые перешли на нос, щёки, лоб и подбородок, — приступает к рубашке, расстёгивая пуговицу за пуговицей. Азирафель ёрзает на месте, и наконец у него прорезается голос: — Прости… Я никогда не… — боясь быть отторгнутым, испуганно говорит он, одновременно ощущая, как кожа касается кожи. — Не говори. Я всё сделаю сам. Только смотри. Дьявол, как же я… — запинается Кроули, когда художник особенно сильно ёрзает. — …хочу тебя. Просто наслаждайся. Просто касайся меня. — Я попробую… Ох! — воскликнул Азирафель, когда неожиданно слегка прохладная рука пробралась в его штаны. Как же до чёртиков это было классно. Он никогда не понимал плотских утех — но прямо сейчас готов отдаться этому безумцу целиком и полностью. Кроули срывает рубашку с его плеч, помогает снять, затем кидает в дальний угол комнаты. Судя по грохоту, что-то опрокинул. — Прости. Я всё приберу. Только дай мне сделать тебе приятно, — шепчет этот змий-искуситель. Его пальцы ловко бегают по спине, а поцелуи спускаются всё ниже и ниже. — Божечки… ах… — Не сдерживайся. Я хочу слышать и понимать, как тебе нравится, — шипит Энтони, выводя языком узоры, заставляя того ёрзать активнее. — Хо-рро-ах-шо... — выдыхает художник, когда тот губами обхватывает особенно чувствительный сосок. Тот тут же отвердел, когда Кроули отстранился и лёгко подул. Азирафель сдерживается, чтобы не застонать в полный голос от нового чувства, завязавшегося где-то внизу. Узел так сильно давит, что сдерживаться больше нет сил. Энтони нежно поглаживает его бёдра, затем жадно и по-хозяйски сжимает кожу в ладонях. У самого уже стоит так, что можно орехи колоть, но он сдерживается — ещё хочет немного наслаждаться моментом. Целуя каждый миллиметр кожи, он расстёгивает пуговицу и молнию на брюках художника, добираясь шаловливыми пальцами к скрытному месту. Его ладонь, минуя резинку белья, обхватывает горячую плоть. Азирафель мимолётно смотрит вниз. Он видит, как венастая рука двигается вверх и вниз, вниз и вверх. — Ах, Боже мой! — восклицает он, краснея до самых ушей от нарастающего стыда. Он уже было хочет сдвинуть колени, но у него это не выходит. Кроули улыбается такой невинности и слегка прикусывает мочку уха: — Я с-с-сделаю всё, чтобы ты кончил первым, — шепчет он с пошлой усмешкой. Щёки Фелла становятся пурпурными. От волнения его волосы липнут ко лбу, немного мешая — но искуситель убирает их и сильнее сжимает член у основания. Затем нежно проводит вверх-вниз, меняя ритм и силу обхвата. Азирафелю много не надо: он прогибается, стонет и впивается ногтями в плечи модели. Потом — тишина. Он обмякает, обессиленный, будто пробежал марафон. А Кроули кончает следом — ему было достаточно просто увидеть, как наслаждение содрогнуло девственное тело. Все это было не просто акт страсти, а целое искусство. Слияние. Как мазок на холсте, как свет на лице, как долгожданная точка в конце картины. — Я бы отдал всё на свете, чтобы видеть, как ты краснеешь... Сходим на свидание? — шепчет Кроули, поправляя слегка взъерошенные волосы. — А не должно ли было быть наоборот? — хохочет Азирафель, обнимая его и ласково проводя ладонью по спине. Он закрыл лицо ладонями. — Я даже не знаю, можно ли такое называть любовью... но мне кажется, я ждал тебя всю жизнь. - Не совпадение ли это, что я тоже словно только тебя и ждал, м? - спрашивает Энтони и целует нежно и трепетно.

«И будут двое одной плотью. Так что

они уже не двое, но одна плоть.»

— Евангелие от Матфея 19:6