pride

      — Хлюп, хлюп, хлюп.       — Уже не справляешься? — насмешливо обронил Гым Сонджэ, развалившись на столе Бэкджина. Сигарета лениво покачивалась между губ. — Только не раскисни раньше времени.       Он вцепляется в волосы Ши Ына и резко тянет вниз, загоняя член до самого основания. Горло судорожно сжимается, дрожит от напряжения, но Сонджэ не сбавляет темпа, вбиваясь всё глубже.       Всего в нескольких сантиметрах от ресниц Ши Ына подрагивают напряжённые мышцы пресса. Над ним — тяжёлое, прерывистое дыхание, совпадающее с каждым глубоким толчком в глотку.       Ши Ын с силой вцепляется в брюки, пытается оттолкнуться, вырваться, но всякий раз терпит неудачу. Ногти неловко скребут по ткани униформы, оставляя на ней едва заметные следы.       Сонджэ вбивается яростно, без передышек, каждым толчком, словно невзначай касаясь задней стенки горла.       На подбородке собирается густая, пенящаяся слюна. Она стекает каплями на пол — прямо между дрожащих коленей.       Сонджэ издевается: то позволяет Ши Ыну выдохнуть и чуть отстраниться, то с силой вталкивается обратно — ещё глубже, чем до этого.       Внутри всё кипит.       Ши Ын хочет сопротивляться — но каждый порыв разбивается о глухую стену чужого контроля. Борьба затихает, уступая место полному, выматывающему подчинению.Глаза щиплет от слёз, но он не позволяет им пролиться.       Кожу головы жжёт от неослабевающего натяжения. Сонджэ держит его намертво, двигаясь с такой настойчивостью, что каждый вдох даётся с боем.       Ши Ын мечтает только об одном — чтобы всё это поскорее закончилось. Чтобы вырваться из этого ада, вернуться к своим: к Баку, Хёнтаку, Джунтэ.       А потом — стереть в порошок весь этот чёртов Союз. Больше никакого шантажа, никакого давления, никаких принудительных вербовок.       Он старается удержать мысль. Напомнить себе, зачем всё это. Ради чего он терпит.       Но в комнате — будто вакуум: ни времени, ни звуков, кроме сиплого дыхания и влажного, захлёбывающегося шума, заглушающего даже собственные мысли.       — О нет... уже слёзы? — прищурился Сонджэ, насмешливо глядя сверху. Ши Ын встретил его взгляд исподлобья, с едва сдерживаемой яростью.       Это лишь раззадорило Сонджэ.       — Не смотри на меня так, принцесса. Я бы и рад отдать тебе телефон… но ты даже не заслужил его. Всё через слёзки хочешь выбить?       Ши Ын тихо чертыхнулся про себя.       Он ведь знал, с кем имеет дело.       Гым Сонджэ никогда не играл по правилам.       Всё — ради кайфа, ради власти, ради момента. Ему чужда логика, наплевать на выгоду. Он делает, что хочет, и с чужими границами не считается.       Такой человек не отдаёт. Только отнимает.       Ши Ын не мог предугадать его следующий шаг.       И этот точно не ожидал.       Сонджэ вбивается глубоко в его горло и замирает, пульсируя внутри — просто чтобы затянуться сигаретой.       Воздух наполняется густым, удушающим дымом, от которого Ши Ына начинает мутить. Паника подступает всё сильнее, нарастает с каждой секундой, но он не двигается. В ушах стучит сердце — глухо, навязчиво, будто бьёт прямо по перепонкам. Этот гул — единственное, за что он может уцепиться. Он знает: чем сильнее дёргается, тем сильнее заводит Сонджэ.       Поэтому терпит, глотая боль вместе с воздухом. Не реагирует — даже когда челюсть сводит от напряжения и рот растянут до предела.       Сонджэ затягивается с ленивым спокойствием, потом так же неторопливо выходит изо рта — смакуя каждую секунду. Влажная плоть туго скользит наружу, и язык невольно задевает пульсирующую вену снизу. Он задерживает головку на языке чуть дольше, чем нужно — назло.       Будто это какая-то идиотская шутка.       Сонджэ возится у его рта, лениво водя налитым, тупым концом по распухшим губам, размазывая предэякулят и горькую слюну, скопившуюся в уголках.       У Ши Ына сводит живот от отвращения, но Сонджэ смотрит снисходительно, как будто всё происходящее забавляет его до глубины души.       Злость поднимается изнутри.       — Пошёл ты, мразь... — сипит он сквозь хриплое дыхание.       Но не успевает договорить — Сонджэ резко, почти с яростью, снова вбивается в горло, прерывая фразу самым унизительным образом. Из груди вырывается сдавленный, рваный звук — такой, от которого Ши Ыну хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть.       В ответ — довольный смешок.       Сонджэ цокает, глядя с тем самым ядовитым прищуром, от которого мурашки по коже.       – Разве так просят, принцесса? Давай-ка по-хорошему.       Ши Ын понимает: это игра, провокация. Сонджэ подталкивает его к срыву, чтобы ударить больнее, когда он потеряет контроль. Ему нравится наблюдать, как человек рушится — ломать, шаг за шагом.       Ши Ын знает это.       И хотя внутри всё горит желанием разорвать его на части, он не позволит себе этого.       Не сейчас.       Пока Бэкджин держит всех на крючке.       Пока Сухо лежит в коме, едва цепляясь за жизнь.       Пока Союз не уничтожен окончательно.       У него осталась всего одна пуля.       И если ценой станет он сам — он выстрелит.       Поэтому он сглатывает.       Расслабляет горло, язык — насколько может. Терпит, сжав зубы. Сонджэ вбивается с яростью, будто хочет прорваться сквозь плоть до самого нутра. Боль сковывает мышцы, но он держится. Ши Ын движется сбивчиво, без ритма, вынужденно — втягивает, сглатывает, едва поспевая за ненасытным напором. Горло дергается в спазмах каждый раз, когда Сонджэ загоняется глубже, намеренно, с ленивым азартом.       Запах — резкий, тяжёлый, смесь мускуса, дорогого парфюма и сигарет — вгрызается в память.       Из последних сил, захлёбываясь воздухом и давясь, Ши Ын срывается на хрип:       — Пошёл ты!       Ноги под ним дрожат, словно желе. Он держится едва ли не на голом инстинкте — мыщцы онемели, затекли, уже не способные нормально держать вес.       Он ведь недавно только вышел из больницы… и уже загоняет себя на край.       Резкая, рвущая боль простреливает поясницу, а Сонджэ лениво кидает окурок рядом с его рукой и бездумно давит его подошвой — идеально чистой Jordan Air, как будто всё происходящее ниже его достоинства.       Член Сонджэ — набухший, тяжёлый, обжигающе горячий — давит в горле, словно раскалённый камень.       Где-то на грани сознания Ши Ын пытается прикинуть: если заглотит хотя бы две трети, может, остальное удастся дотянуть рукой... Но взгляд Сонджэ мгновенно гасит эту мысль. Немигающий, пронзающий — с насмешкой, спрятанной под маской фальшивой доброжелательности.       Он зол. Ни шанса на поблажку. Ему нужно, чтобы давило, рвало, било по гордости.       Такие, как он, всегда берут своё.       Согласен ты или нет — не имеет значения.       — Такие словечки... Зачем, принцесса? Надеешься, что я тебя отшлёпаю? — тянет Сонджэ с ленцой, делая короткую паузу.       Ши Ын пытается перевести дыхание, но рука остаётся на голове, не давая ему даже пошевелиться.              — Ну же. Покажи, насколько тебе нужна эта информация. Соси, как следует — может, и сжалюсь.       Ши Ын бросает на него злой взгляд, но молчит.       Жаловаться он не станет — это его единственный шанс побыстрее закончить.       Другого выбора просто нет.       Он проглатывает член до основания, сдерживая рвотный рефлекс. Всё шло методом проб и ошибок — Ши Ын никогда не делал этого раньше. Неуклюжий и неопытный, он болезненно скользил по головке, едва облизывая, пока не нашёл хоть какой-то «удобный» угол и не начал двигаться так, как, казалось, нравилось Сонджэ: быстрыми, тугими толчками — горячими, влажными, словно пытался повторить движения чужой руки.       Не думая о том, какой беспорядок оставляют потоки слюны, Ши Ын сосал член глубоко и настойчиво, сосредотачиваясь на тупом, выпуклом кончике, прижимая язык к чувствительному углублению.       Он не останавливался. Чувствовал, как тот подрагивает у него во рту — едва заметные спазмы, предвещающие разрядку. Член тяжелеет, наливается, а рот стремительно наполняется густой слюной, будто пытается компенсировать натиск и вторжение.       Он медленно отрывает руку от пола, скользит между напряжённых бёдер и обхватывает основание члена. Большой и указательный пальцы сжимаются в тугое кольцо, а рот влажно скользит по длине — от головки до самого основания.       Пальцы Сонджэ вновь вцепляются в его волосы — чуть направляя, не отпуская ни на секунду. Ши Ын лишь глубже погружается, подстраиваясь под ритм, не позволяя себе остановиться.       Член скользит по горлу, плотно, будто сдирая кожу изнутри. В этот момент Сонджэ хрипло рычит, как зверь, у которого вот-вот сорвётся контроль. Захват в волосах становится резким, властным.       — Так вот как ты побеждаешь… На коленях, с невинным взглядом, — и сосёшь так, будто душу вытягиваешь?       Ши Ын дрожит.       Каждый толчок — как удар током, резкий, обжигающий. Слизистая саднит, но он держится. Уже почти. Осталось только дотерпеть.       — Сосёшь, как миленький, но я хочу видеть, как это стекает по твоей морде. Давай, высунь язык.       Сонджэ отстраняется ровно настолько, чтобы горячий, пульсирующий член соскользнул с влажных губ. Выпрямляется — и тут же кончает, не давая ни секунды на подготовку. Тонкие струйки бьют в лицо, будто ставя финальную точку.       Ши Ын покорно откидывается назад, опираясь на затёкшие бёдра, с приоткрытым ртом и неуверенно высунутым языком — сам не зная, зачем это, и какое, чёрт возьми, извращённое удовольствие это должно приносить.       Сонджэ, судя по всему, не устраивает его выражение — он резко хватает Ши Ына за подбородок, вдавливая большой палец под язык, заставляя раскрыться шире. Слюна тянется вниз, оставляя липкий след на подбородке. Ши Ын смотрит снизу вверх — испепеляющим, мрачным взглядом.       Всё это выглядит абсурдно. Грязно. Унизительно.       Сонджэ быстро кончает. Тёплая, густая сперма растекается по лицу, липнет к ресницам, забивает глаз. Один он уже не может открыть — кожа покрыта резким, мускусным запахом.       Но тот и не думает останавливаться.       Выдавив из себя последние капли, Сонджэ стирает их с лица рукой — и тут же грубо вбивает пальцы ему в рот, намеренно глубоко.       Ши Ын содрогается. Горло воспалено и обожжено — рвотный рефлекс срабатывает сразу. Он дёргается, стиснув кулаки, сдерживая подступающую тошноту.       — Глотай, принцесса, — бросает Сонджэ и, как насмешку, плюёт прямо в рот.       Густая, отвратительная смесь собирается на языке. Ши Ын слишком потрясён, чтобы даже ответить.       — И не смей так на меня смотреть, — холодно добавляет Сонджэ. — Если, конечно, жить хочешь.       Он повторяет всё заново — будто проверяя, насколько далеко можно зайти, прежде чем тот окончательно сломается.       Собирает сперму с лица пальцами и резко вталкивает их в рот. Давит на язык, шевелит внутри, продвигается глубже, будто пытается заткнуть дыхание.       А потом плюёт снова. Прямо в рот.       Слюна падает вязко, липко — капает на язык. Это настолько унизительно, настолько мерзко, что в нем просыпается ярость, которой он раньше не знал.       Ши Ын больше не выдерживает. Как только появляется возможность, он вгрызается в пальцы — с силой, с ненавистью. Слышится шипение, резкий толчок в пол.       Он закашливается, сжимая горло — боль, удушье, мокрый кашель.       — Чёрт! — срывается с его губ. — Ты уёбок конченый…       Сонджэ молча хватает его за волосы, поднимает и швыряет на диван. Без заминки тянет за пояс, стаскивая штаны вместе с нижним бельём, обнажая нежную, гладкую кожу ягодиц.       — Ты безнадёжен, — бросает с раздражением. — Ведёшь себя, как капризный ребёнок — так и получай, по заслугам. — Что ты делаешь?!..— голос срывается, сиплый и сбивчивый после долгого стояния на коленях.       Сонджэ лишь усмехается, медленно усаживает его к себе на колени и нагибает — будто играючи. Штаны всё ещё путаются у лодыжек, а зад подаётся вверх легко, как будто сам по себе.       Стыд накрывает с головой.       — В следующий раз думай, прежде чем устраивать истерики, принцесса.       Хлопок!       Удар обрушивается резко, без предупреждения. Ши Ын вздрагивает и вскрикивает от неожиданности. Боли меньше, чем он ожидал, но лицо вспыхивает от стыда, будто огнём обдало. Он ведь не ребёнок. Даже родной отец никогда не унижал его так: не бил, не воспитывал силой.       Кожа лишь пульсирует — боли почти нет, но унижение накатывает волной и не отпускает.       — Я жду, — тянет Сонджэ, лениво улыбаясь. — Ну же, принцесса. Одно маленькое «прости» — и, может быть, я стану чуть добрее.       — Чего?.. — Ши Ын сбивается, едва выговаривая слова.       С него хватит. Все эти идиотские прозвища, нелепые приказы — всё достало. Он не хочет усугублять ситуацию, но, похоже, Сонджэ не разделяет этого желания.       — Я сказал — извинись.       — Ни за что! — выпаливает он. — Ты с ума сош...       Хлопок!       Грубая, тяжёлая ладонь обрушивается на правую ягодицу, вырывая из Ши Ына непроизвольный вскрик. Жжёт.       Он чувствует, как под кожей дрожит плотно сбитая мышца. Сонджэ прижимает вторую ладонь к его пояснице, удерживая в выгнутом положении. Тёплая волна пробегает от позвоночника вниз — туда, где кожа становится тоньше, а прикосновения — острее.       Боль расползается, как ожог — не жгучий, а тупой, гулкий, накапливающийся.       Сонджэ обрушивает на него серию шлепков — тяжёлых, отмеренных, точно выверенных. Ши Ын вцепляется в диван дрожащими пальцами, дыхание сбивается, мысли затуманиваются. Больно. Невыносимо. С каждым ударом ягодицы вздрагивают и пульсируют, откликаясь тупой ломотой. Всё происходит в одном ритме — не слишком резко, но с каждым разом всё глубже, всё гуще… всё мучительнее.       Он всё делает нарочно.       Смотрит, как Ши Ын съёживается у него на коленях, сначала будто бы жалеет: удары легкие, почти неощутимые… но потом — каждый следующий сильнее прежнего. От боли перехватывает дыхание, он давится слюной, пытаясь не застонать — но это выше его сил.       Он срывается — хрипло всхлипывает, как ребёнок.       Сонджэ не повторяется — каждый шлепок ложится в новое место. Не ограничивается одними ягодицами, методично размечая всё, даже ниже — туда, где кожа особенно чувствительна. Боль разрастается: жжёт, ноет, покалывает, расползается жаркой пульсацией и охватывает всё вокруг.       — Прекрати, — Ши Ын дёргается, пытаясь вырвать руку, но Сонджэ крепко обхватывает его запястье и прижимает к пояснице, не прекращая свою атаку. — Это слишком... пожалуйста, остановись... больно...       Шлёп. Шлёп. Шлёп. — глухие звуки, один за другим.       — Я остановлюсь, только если ты извинишься по-настоящему.       Гордость не даёт ему подчиниться. Как бы он ни умолял и ни просил, Сонджэ всё равно не отступит. Похоже, тот нашёл простой способ держать его под контролем… и явно не собирается упускать шанс насладиться этим.       Шлепки ложатся один за другим — звонкие, хлёсткие, каждый сильнее предыдущего.       Ши Ын из последних сил пытается вытерпеть молча, будто упрямство способно сохранить хоть каплю достоинства. Но Сонджэ не даёт ни секунды передышки. Его ладони неумолимо обрушиваются на распалённую кожу, одна за другой, пока из горла Ши Ына не начинают срываться тихие, предательские всхлипы — то ли стон, то ли мольба. Тело сдаётся первым, даже если разум ещё держится.       Он находит особенно уязвимое место — там, где кожа тоньше, чувствительнее, — и бьёт туда снова и снова, целенаправленно, безжалостно. Пока Ши Ын, захлёбываясь болью и стыдом, не ломается окончательно: рот приоткрывается, и вместе с дыханием выходит последний осколок сопротивления.       — Посмотри на себя… стонешь, как последняя сучка, — усмехается Сонджэ, и тут же ладонь с глухим шлепком опускается точно на стык бёдер и ягодиц. Мягкая плоть вздрагивает, будто удар пришёлся в самое уязвимое место. Боль отзывается тянуще, глубоко, а из горла Ши Ына вырывается глухой, непроизвольный стон — слишком остро, чтобы сдержать.       — Прямо наслаждаешься, да? Не знал, что ты у нас мазохист, Ши Ын-а.       Сонджэ замирает, делает паузу, но Ши Ын дрожит так сильно, что не в силах даже пошевелиться. Он пытается перевести дыхание, сглатывает с трудом — и лишь тогда замечает: тот разминает его ягодицы, грубо сжимает, разводит в стороны, словно играет с куклой, с которой можно делать всё, что захочется.       Короткий перерыв лишь усугубляет жжение и боль — стоит Сонджэ снова коснуться кожи, как Ши Ын всхлипывает всерьёз, не успев ни вдохнуть, ни пожаловаться.       — Интересно, что бы сказали ребята из Ынчжан, если бы увидели непоколебимого Ён Ши Ына, извивающегося, как продажная кукла? — Шлёп! — Баку, Хёнтак или Джунтэ? — Шлёп! — А лучше скажи, что подумал бы твой «дружок» Ан Су Хо, если бы увидел тебя сейчас?       Ши Ын даже не успевает разозлиться — не находит в себе ни воздуха, ни сил.       Тело дёргается, пытается вырваться, но каждое движение лишь усиливает боль. Разумеется, Сонджэ это ни на миг не останавливает. Его ладони снова и снова шлёпают по распалённой коже, оставляя после себя жгучие следы.       Ши Ын вздрагивает всем телом, а потом оседает на колени, срываясь на мольбу о пощаде.       — Пожалуйста, ну, пожалуйста... — слёзы хлынули, разбегаясь по щекам без всякого порядка. Он умоляет, хотя мозг будто выжжен, не в силах связать даже простое слово. — Сонджэ, прошу...       Он должен что-то предпринять, но что? Всё затянуто плотным туманом боли, и сознание будто проваливается в пустоту.       — Ах, какой же ты милый, когда умоляешь, — лукаво усмехается Сонджэ, поднимая руку, чтобы перевернуть его и стереть эти блестящие капли с лица.       — Жаль, такой упрямый, — добавляет он, наклоняясь ближе.       Он словно разглядывает его изнутри: каждую дрожь в пальцах, каждый сорвавшийся вдох.       — Бедняжка, — шепчет у самых губ, с мягкой, лукавой улыбкой, будто вот-вот поцелует. — Несчастный, покорный и жалкий после пары шлёпков...       — Сонджэ... — жалобно вырывается из него, разум распадается на части. Унижен, сломлен, загнан в угол… От него самого осталась лишь тень. — Пожалуйста...       Сонджэ слегка нахмурился и тихо вымолвил, будто убаюкивая, — в голосе скользила мнимая забота, пропитанная ядом насмешки. Словно перед ним не человек, а хрупкая игрушка, с которой он играется, поглощая волю.       — Что такое? — притворно удивляется Сонджэ. — Уже надоело со мной играть? Уходить вздумал?       Да… Ему ведь надо идти. Он обещал Баку. Продержаться за него. Подменить, если тот упадёт. Выдержать до конца, пока Баку не оклемается и не нанесёт финальный удар. Он должен… должен.       Сонджэ медленно провёл языком по его щеке — там, где запеклась сперма, будто метка, напоминание о том, кому он принадлежит. Язык был горячим, с терпким привкусом сигарет.       Ши Ын дёрнулся, с отвращением отстраняясь и отталкиваясь от этой близости.       — А ведь нам так весело было...       В лице Сонджэ что-то едва заметно дрогнуло — словно внутри произошёл сбой, нарушив безупречно выверенную, холодную настройку. До этого он выглядел почти безучастным, лениво-властным, но теперь будто что-то сорвалось — всё зажатое, подавленное вырвалось наружу резко, как поезд, мчащийся в стену без тормозов.       Он поднимает Ши Ына за подмышки — легко, будто тот весит не больше куклы. Сажает на колени, словно не замечает, как тот вздрагивает всем телом.       Срывает с него форму — пиджак, галстук, рубашку — небрежно, раздражённо. Остальную одежду сбрасывает ногой — резко, почти со злостью, будто сама ткань виновата во всём происходящем. Оставляет только белые носки — нелепую, абсурдно невинную деталь на фоне обнажённого тела.       Теперь Ши Ын сидит у него на коленях, бёдра разведены, дыхание сбито. Всё — гордость, упрямство, протест — осело внутри тяжёлым комом. Он не в силах ни сопротивляться, ни просить. Просто сидит, позволяя управлять собой, будто воля исчезла.       И он уже не уверен, что страшнее — руки Сонджэ или собственное молчаливое согласие, пустота, в которой гаснет остаток сопротивления.       Сонджэ склоняется ближе, и в голосе его скользит мягкая, почти заботливая, но ядовитая насмешка:       — Зачем ты так стараешься? Спасаешь всех подряд, как будто кто-то спасёт тебя в ответ.       Тяжёлая рука сжимает горло, не давая вдохнуть. Ши Ын захлёбывается воздухом, в то время как скользкие от смазки пальцы насильно проникают внутрь. Ногти отчаянно впиваются в руку, сдавливающую горло. Он царапает её, хрипит, задыхается, умоляет:       — Нет, нет! Пожалуйста!       Но всё напрасно. Его тело дрожит и выгибается, пытаясь вырваться, но Сонджэ крепко прижимает его к себе, не давая ни малейшего шанса на побег. Смазанные фаланги прорываются внутрь, и из сдавленного горла вырывается хриплый, задыхающийся вздох. Пальцы входят и выходят, снова и снова.       Сопротивление медленно угасает.       — Не плачь,— Сонджэ прижимается ближе, греет дыханием висок, обволакивает голосом, будто утешает.— Обещаю, что с твоим телом, я буду ласков.       Края зрения размываются.       Боль и давление проникают в каждую клетку, затягивая Ши Ына в густую, тёмную дымку. В ушах звенит, дыхание сбивается: рваное, с хрипами. Руки опускаются, тело не слушается.       Жар растекается под кожей, сливаясь с липким потом и унижением. Остаётся только стыд — тлеющий, неизбывный.       С последним дрожащим вдохом он сдаётся.       Разум гаснет. Тело оседает в чужие руки — безвольно, будто выключилось. Приоткрытые губы, пустой взгляд — словно тряпичная кукла.       Сонджэ удерживает его — бесстрастно, с той же хладнокровной невозмутимостью, — пока Ши Ын не обмякает окончательно.

***

      — …В психологии есть такое понятие — «драматический треугольник Карпмана», — доносится чей-то голос, спокойный, почти наставнический, будто из другого измерения. Веки дрожат, слабо подрагивают — он будто пытается вынырнуть из кошмара, но не может окончательно проснуться.       — Это три роли, которые люди разыгрывают снова и снова на протяжении всей жизни...       Голова раскалывается, пульс в висках гремит, как набат. Каждое слово отзывается глухим гулом сквозь звон в ушах. Слова — как молитвенный бред, тягучие, искажённые. Где-то рядом — неясный звук, сливается с его тяжёлым, рваным дыханием. Будто по стенам кабинета отдаются чьи-то шлепки. Но он не понимает, что это.       Он просто хочет, чтобы всё прекратилось.       — Жертва, — голос продолжает, спокойно, почти лениво, — видит себя лишь пассивным объектом, на который обрушиваются удары судьбы. Не способна постоять за себя, противостоять несправедливости.       Смешок. За ним — глухой стон, хищный, сдавленный. Мысли рассыпаются, как стекло. Он не в силах понять, чей он — чужой или его собственный.       — Преследователь. Тот, кто видит только чужие ошибки. И, наконец, спаситель, — голос смягчается, звучит почти нежно, фальшиво тепло, — наш дорогой спаситель. Готовый отдать всё, забыв о себе самом.       На миг всё замирает. Возвращается слабое ощущение в ногах. Он пробует пошевелиться, но мышцы горят, отказываются слушаться.       Он моргает. Перед глазами пляшут потолочные лампы. Голова, кажется, на чём-то покоится.       Он снова закрывает глаза, пытаясь зацепиться хоть за что-то — за время, за пространство, за себя.       А голос меняется. Становится тише, ниже. Почти ласковым.       — Видишь ли, принцесса с этой треугольной схемой всё просто. Со временем «спаситель» неизбежно становится «жертвой» тех, кого пытался спасти. А те — его «преследователями». Это ядовитый, замкнутый круг. Потому что, сколько бы мы ни играли в всемогущих... мы всего лишь люди. И те, кто страдает комплексом спасителя, всегда падают. Рано или поздно.       И вдруг он узнаёт голос. Сонджэ — шепчет прямо в ухо.       — Как думаешь, что было между Баку и Бэкджином? — тихо, почти лениво спрашивает он — Бэкджин был жертвой, а Баку — очень странным спасителем. Их дружбу разрушило не то, что Баку научил его драться... — он усмехается, мягко, почти весело, — А то, что Бэкджин стал его преследователем, когда стал сильнее.       Ши Ын едва слышно выдыхает. Пальцы дрожат, от раздражения и бессилия.       Чья-то ладонь лежит у него на бедре, другая обнимает за плечи — мягко, но крепко, прижимая к широкой груди. Их бёдра всё ещё соприкасаются, издавая предательски влажный, ритмичный звук.       Он хочет что-то сказать, спросить что ты со мной сделал, но вместо слов вырывается сдавленный стон.       — Так скажи мне, Ши Ын… — бормочет Сонджэ, едва касаясь губами его уха. — Какую роль играешь ты теперь? Спасителя? Преследователя? Или… жертвы?       Лишь когда сознание возвращается в полном объёме, Ши Ын вдруг осознаёт: Сонджэ был в нём всё это время.       Тот смеётся — будто знал, что Ши Ын уже пришёл в себя. Его бёдра вновь двигаются — медленно и глубоко, с давящей ритмичностью, от которой внутри всё сжимается.       — Можешь сколько угодно кичиться своим умом, звать себя непобедимым. Это не имеет значения, Ши Ын.       Сонджэ касается уха — тёплым, соблазнительным дыханием. Его шёпот звучит, как яд — сладкий и губительный одновременно.       — Рано или поздно ты падёшь.       Его нервная система, наконец, не выдерживает и сдаётся.       — А потом я соберу каждый осколок. — выдыхает Сонджэ. — Смакуя твой слом, как искусство.       Тело вспыхивает — будто внутри разблокировался туман чувств и ощущений. Каждое нервное окончание горит, а из горла вырывается жалкий, булькающий звук — самый беспомощный из всех, что он когда-либо издавал.       Сознание орёт: уходи, спасайся. Но он не может. Ни шагу. Он выжат до дна.       Когда же всё это закончится?       Сколько ещё себя ему придётся отдавать, чтобы защищать других?       Ши Ыну всего семнадцать. И он знает — что даже если умрёт, ничего не изменится. Мир будет крутиться дальше. Союз будет жить без него. Всё изменится только тогда, когда рухнет сама система. Когда кто-то сильнее навяжет новые правила. Тогда, может быть, наступит короткий мир… пока не появится следующий сильный, чтобы снова всё обнулить.       Конец всегда одинаков.       Сонджэ прав.       Это бесконечный круговорот.       Теперь он понимает, почему Сухо никогда не вмешивался в чужие проблемы.       Почему говорил: не борись — беги.       Впервые он решает его послушать.       С онемевшими губами и слезами, стекающими по разгорячённым щекам, Ши Ын сдаётся.       Больше ничто не имеет значения.       Он просто лежит в чужих руках, позволяя делать с собой всё, что тот захочет. Тело поддаётся, послушно раскрывается. Боли нет. Как бы он ни прислушивался к себе, её нет. Вместо этого — что-то горячее и тяжёлое трётся о чувствительное место внутри — точно, почти мучительно. И с каждым движением это странное, пугающее тепло расползается всё дальше. Необъяснимое. Тягучее. Почти приятное.       Он больше не сопротивляется. Только дышит — тяжело, прерывисто.       Его сковывает не только сила рук Сонджэ, но и груз вины, давящий на сердце и душу.       Лучше бы он умер, в тот день под грузовиком.       Он тихо всхлипывает, пока Сонджэ выстраивает почти убаюкивающий ритм ровных, размеренных движений, проникая в него. Положение, в котором они оказались, позволяет члену Сонджэ входить глубоко без лишней грубости — достаточно плавных скольжений, чтобы заставить его вздрагивать. Каждое движение вызывает сокращение внутри, и из горла вырываются приглушённые стоны удовольствия.       — Ну вот. Стоило всего-то перестать ломаться — и сразу стало приятно, да? И тебе, и мне.       Ши Ын не отвечает — только тяжело выдыхает. Губы приоткрыты, шея отброшена назад, щекой он прижимается к чужому виску.       Потом всхлипывает, приоткрыв губы, пытается привыкнуть к давлению где-то глубоко в животе. Ощущение непривычное, неловкое, почти пугающее.       Кажется, будто он вот-вот обмочится — и, не сдержав стон, инстинктивно дёргается, пытаясь отскочить.       Но внутри уже что-то горячее, плотное, скользит, будто раскалённый стержень, проходя через него. Оно задевает какие-то точки, от которых тело подрагивает, а из горла срываются тихие, сдавленные звуки, перемешанные с тяжёлым, неровным дыханием.       — Нет… Я не могу… Сонджэ, пожалуйста, хватит… — он зажмуривается, прикусывая губу. — Я сейчас… я правда не выдержу…       Сонджэ застывает внутри, позволяя прочувствовать, как плотно его член распирает изнутри.       Ши Ын зажмуривается, не в силах смотреть. Он не должен видеть, как его тело реагирует.       Но звук всё равно срывается — влажный, тяжёлый шлёпок. Его член бьётся о живот. И он ощущает: липко. Жарко. Это не пот. Стыд накатывает мгновенно.       — Всё прекрасно, принцесса, — мурлычет Сонджэ, не спеша, с наслаждением.       Ши Ын всхлипывает — жалко, сдавленно. Он полностью в чужой власти.       — Даже когда я не двигаюсь, ты всё равно так сладко сжимаешь меня…       Сонджэ снова начинает двигаться — размеренно, глубоко. С каждым толчком головка его члена цепляет те самые места внутри, от которых у Ши Ына темнеет в глазах.       Внутри всё уже слишком влажно, слишком чувствительно. Он ощущает каждую деталь: как Сонджэ заполняет его, как туго растягивается плоть, принимая — будто только этого и ждала.       Ши Ын тяжело дышит, вздрагивает, судорожно ловит воздух губами — и каждый такой звук лишь подчёркивает, кто здесь главный.       Сонджэ усмехается, не сбиваясь с ритма:       — Однозначно стоило заморочиться, да, Джунтэ-ши? Девственники — настоящая находка.

***

      Джунтэ никогда не был баловнем судьбы.       С детства — болезненный, ранимый, слишком добрый для мира, который без колебаний перемалывал таких, как он.       И всё же он держался. Учился находить радость в пустяках: в тёплом голосе, в солнечном блике на стене, в запахе выпечки по дороге домой. Порой этого было чуть-чуть — но хватало, чтобы идти дальше.       Вот почему, заметив, что Ши Ына нет рядом с Баку и остальными, он не колеблется ни секунды.       Не думает о последствиях, не строит планов — просто бежит. Прямиком туда, где находился боулинг.       Он уверен: должен найти его. Успеть вернуть, пока не вспыхнула драка между Ынчжаном и Союзом.       Но кое-чего он не предвидел.       Как только он распахивает дверь — на него обрушивается тяжёлый удар. Внезапный, меткий, сокрушительный. Резкая вспышка боли — и темнота накрывает мгновенно.       Сознание возвращается рывками. Он стонет — глухо, жалобно. В голове стучит, будто молотком: отголоски удара расползаются по черепу.       Он лежит на холодном полу. В воздухе — сырость, пыль и что-то гнилое. Смутное предчувствие подсказывает: он в логове Бэкджина.       Руки и ноги туго перемотаны зелёной изолентой — настолько, что пальцы немеют от натяжения. Рот заклеен — он дышит носом, хрипло, с трудом. Паника распирает грудную клетку.       Он моргает, пытаясь сфокусироваться, но зрение размыто — очков нет. С детства он плохо видел, и теперь, в этом тусклом, расплывчатом свете, чувствует себя окончательно потерянным. Не в силах полагаться на зрение, он замирает — и прислушивается.       Звуки. Тяжёлое дыхание, влажные, хлюпающие звуки.       Он уже слышал нечто подобное — однажды, когда случайно застал Хёмана за просмотром порно в туалете. Тогда он так растерялся, что Хёман, вскочив, уронил штаны со звоном ремня.       На нём были трусы с Blackpink.       В тот же день Хёман избил его до полусмерти. Но это не спасло — о конфузе вскоре узнал весь Ынчжан.       Только это — не воспоминание. Это реальность.       Звуки мягкие, но в них сквозит явный, безошибочный оттенок сексуального характера.       — Нет… Я не могу… Сонджэ, пожалуйста, хватит… — доносится до него хриплый, надломленный голос откуда-то совсем рядом. — Я правда не выдержу…       Джунтэ замирает. Он узнаёт этот голос.       Ши Ын.       Паника парализует. Он дёргается, пытается вырваться, но бесполезно — он связан, слеп, беспомощен. Не может убежать. Не может помочь. Может только слушать, как друг страдает рядом — и не приблизиться.       Он стискивает зубы, дрожит, сдерживая слёзы. Сохраняет силы. Он должен найти способ помочь. Баку бы смог. Хёнтак тоже. Значит, и он должен.       Джунтэ едва подаётся вперёд — пальцы натыкаются на что-то знакомое. Очки. Дрожащими руками нащупывает оправу, кое-как надевает.       Изображение проясняется. Дыхание перехватывает.       Ши Ын — полностью обнажённый — сидит у Сонджэ на коленях. Бёдра разведены. Его тело покачивается в такт движениям. С пола видно всё. Слишком близко. Слишком ясно. То, как их тела соединяются. Член Сонджэ скользит внутрь снова и снова — туго, с влажным шлепком. Между ними поблёскивает пена — прозрачная, липкая, скапливающаяся от ритмичных толчков.       Стыд поднимается вверх по его шее, обжигая уши, но взгляд отвести невозможно. Он словно загипнотизирован.       Сонджэ держит Ши Ына — одной рукой обхватив бедро, другой — сжимая горло. Направляет, задаёт темп. Усаживает на себя снова и снова — мучительно медленно, точно, без пощады.       Капли пота блестят на груди Ши Ына, медленно скользя к животу. Его член — покрасневший, забытый — с каждым толчком ударяется о кожу: влажный, пульсирующий, лишённый внимания.       Но больше всего Джунтэ поражает не это.       Лицо.       Ши Ын смотрит в потолок, не мигая, не видя. Брови сведены, ресницы влажные, губы приоткрыты. Он издаёт короткие, сдавленные звуки, которые заставляют Джунтэ сжаться всем телом. Словно перед ним кто-то чужой: отрешённый, опустошённый, сломленный.       Сонджэ вдруг поворачивает голову, бросая на Джунтэ ленивый, тягучий взгляд. Губы кривятся в знакомой полуулыбке.       — Всё прекрасно, принцесса, — тянет он нарочито мягко, почти насмешливо. Не отрывая взгляда от Джунтэ, склоняется к уху Ши Ына, и каждый его шёпот будто звучит громче, чем нужно. — Даже когда я не двигаюсь, ты всё равно так сладко сжимаешь…       Он продолжает смотреть. Даже когда снова входит — глубже, резче, будто нарочно, на публику. А Джунтэ — зритель. Прикованный. Беспомощный.       Ши Ын издаёт сдавленный стон, жалобный и сбивчивый, как мольба, — в нём столько растерянности, столько сладкой беспомощности, что у Джунтэ сжимается всё внутри. Звуки впиваются в уши, отдаются в груди, и от них хочется сжаться, исчезнуть.       Но он ничего не может сделать. Только смотреть.       — Однозначно стоило заморочиться, да, Джунтэ-ши? Девственники — настоящая находка.       Ши Ын вздрагивает — резко, будто от удара током. Услышав имя, он словно оживает на миг.       Их взгляды встречаются.       Глаза Ши Ына — затуманенные, расширенные, красные. В них нет ни упрёка, ни злости. Только паника. И беззвучная, отчаянная просьба.       Джунтэ, скованный, не в силах даже двинуться, продолжает смотреть.       Ши Ын вскрикивает — сдавленно, сбито, словно всё рушится. Его тело сдаётся. Белые полосы падают на живот, на пол. Он дрожит, захлёбываясь рыданиями, как будто не может вынести происходящее.       Сонджэ смеётся — тихо, затяжно, с тем сладким наслаждением, которое испытывает человек, полностью подчинивший себе другого.       — Позволь, я всё же отвечу… — шепчет он почти ласково, крепче прижимая Ши Ына к себе и не отрывая взгляда от Джунтэ. — Ты просто побочный эффект чужой гордости.