Запрет на привязанность

«Гнев — это просто другая форма желания. Он держит тебя близко к тому, что отрицаешь.»

      Утро пахло кофе и жареными яйцами. Дом был слишком тих для чужого мужчины на кухне, но всё происходящее с утра до вечера с тех пор, как родители уехали, было неестественным.       Антон спустился вниз босиком, в широком чёрном худи и трениках, сползших с одного бедра. Волосы были спутаны. Глаза — мутные от сна и раздражения.       На кухне стоял Арсений.       Всё тот же — идеально собранный, как будто не спал, а стоял всю ночь перед зеркалом. Футболка тёмно-серая, тонкая, слегка облегала плечи и грудь. Рукава заканчивались где-то в середине бицепса. Под ней — чёрные джинсы. Простые, но сидели так, что у Антона где-то внутри болезненно дёрнуло.       — Ты чё, блядь, в «рекламе здорового завтрака» снимался? — буркнул он, проходя мимо. — Или ты у нас тот самый «идеальный мужчина» с обложки журнала «Мамин выбор»?       Арсений даже не обернулся. Спокойно помешивал яйца на сковородке деревянной лопаткой. Его рука двигалась лениво, плавно. Слишком… красиво.       — Сильно раздражает, да? — голос тёплый, как плед, но со скрытыми иголками. — Тот факт, что я умею готовить и хорошо выгляжу с утра?       Антон сел за стол, с силой швырнув телефон на поверхность. Звук удара отдался в стенах.       — Меня раздражают люди, у которых всё под контролем. И которые думают, что знают лучше.       — А я раздражаюсь, когда подростки кидают технику, как будто это поможет с их внутренней неуверенностью, — Арсений выключил плиту и, наконец, обернулся.       Улыбка. Спокойная. Уверенная.       Как у человека, который знает, что его не пронять.       Антон сжал челюсть.       В нём закипало. И дело было даже не в словах Арсения. А в том, как он это говорил.       Ни намёка на страх. Ни попытки понравиться.       Он не пытался быть хорошим. А значит, был опасен.       — Ты не на психотренинге. Расслабься, — пробормотал он. — Я не в том возрасте, чтобы слушать лекции от тех, кто думает, будто может меня перевоспитать.       Арсений подошёл ближе. Поставил перед ним тарелку. Яйца, тост, авокадо, лимон — всё будто из Инстаграма.       Но Антон смотрел не на еду.       Он смотрел на руки.       Длинные пальцы. Костяшки. Запястья с синеватой веной. Прямой, резкий изгиб плеча под тканью футболки.       Слишком близко.       — Кто сказал, что я хочу тебя перевоспитать? — Арсений облокотился на стол, склонившись чуть ближе, чем позволяли границы. Его голос стал тише. Глубже. — Может, я просто хочу посмотреть, как ты срываешься.       Антон замер. Сердце ёкнуло. Губы чуть приоткрылись, будто хотел что-то сказать — или вдохнуть.       Он почувствовал жар, поднимающийся к лицу. И… вспышку гнева.       — У тебя, походу, реально какие-то проблемы. — Он оттолкнул тарелку, даже не попробовав. — Тебе нравится провоцировать? Чё, возбуждает, да?       Арсений усмехнулся. Медленно, разложено, как будто растягивал удовольствие.       — Воспитываешься сам, — сказал он. — Даже лучше, чем я ожидал.       — Пошёл нахуй, — рявкнул Антон, вскакивая.       — Вот. — Арсений поднял палец. — Срыв. Твоя любимая тактика. Кричи, хлопай дверьми, прячься в комнате. А потом лежи в наушниках и жди, когда придёт кто-то с извинениями.       Он подошёл ближе. Стоял рядом. Совсем рядом. Лицо — на уровне с Антоновым, чуть наклонено, с тем самым взглядом, из которого струилась дьявольская, выверенная насмешка. И… что-то ещё. Глубже. Теплее. Опаснее.       — Но со мной не прокатит, — шепнул он.       Антон смотрел в эти стальные глаза и чувствовал, как его кожа горит. Он ненавидел это чувство.       Ненавидел, что его пробивают.       Что он замечает, как сидит на Арсении футболка.       Как легко у него ложатся волосы.       Как у него движутся губы.       Сука. Сука. Сука.       — Ты думаешь, я из тех, кто ведётся на такую дешевую доминантность? — процедил Антон сквозь зубы. — Я тебя вижу насквозь. Ты — нарцисс с синдромом бога. Думаешь, что круче всех.       — Я думаю, что ты говоришь всё это, потому что в тебе что-то дрожит, когда я рядом, — спокойно сказал Арсений. — Но не волнуйся.       Он наклонился ближе.       Шепот — почти касание уха.       — Я подожду, пока тебе исполнится восемнадцать.       И ты сам придёшь ко мне.       Антон отпрянул, как от удара. Его глаза горели. В нём клокотало всё — злость, стыд, ярость, возбуждение. Но самое страшное — он не мог сказать, что это неправда.       Он хлопнул дверью. Поднялся в комнату.       И только когда остался один, осознал, что ладони дрожат.       А внутри — было так жарко, что дышать стало тяжело.