Запрет на привязанность

      «Я лучше обожгу тебя холодом сейчас, чем потом по-настоящему испорчу тебе голову.»

      Антон проснулся с ощущением, будто ночью с него сняли кожу.       Пальцы дрожали, когда он подносил к губам чашку с чаем. Не от холода — от какой-то мерзкой, выворачивающей изнутри мысли: а если он больше никогда не подойдёт так близко?       Антон смотрел в окно. За стеклом всё было как обычно — безликие панельки, снег с сажей, машины на парковке, торопящиеся люди. А внутри — будто что-то обвалилось.       — Блядь, — выдохнул он, опуская чашку на стол.       Он впервые не знал, как подойти к Арсению. Ни с подколом, ни с агрессией. Всё выглядело жалко. Он выглядел жалко. Потому что всё, что он чувствовал, пахло не просто страстью или злостью. Оно пахло тем, что обычно называют по-другому. Хуже.       Любовью.       Серьёзно? Влюбиться в того, кто держит тебя за горло одним только взглядом? Кто говорит «ещё не время» и уходит, будто тебе не только не семнадцать — будто тебя вообще нет?       Он не мог это выносить. А ещё хуже — не мог не ждать.

***

      Арсений стал другим.       Не резко, не нарочито — просто будто всё в нём вдруг замолчало. Он по-прежнему готовил утром кофе. По-прежнему гладко заправлял рубашки в тёмные брюки. По-прежнему ходил босиком по квартире, лениво откидываясь на спинку дивана с ноутбуком на коленях. Но между ними будто пролегла черта. Невидимая, но прочная. Как стекло.       И если раньше он смотрел на Антона с насмешкой — теперь в глазах было что-то другое.       Осторожность.       — Ты куда? — спросил Антон, когда тот вечером натягивал пальто у двери.       — В магазин. Будешь что-то?       — Нет.       — Тогда не забудь проветрить. И убери с плиты ужин, а то забудешь — и будет пожар.       Сухо. Холодно. Почти отечески.       — А ты всегда такой? — язвительно бросил Антон.       Арсений обернулся, взгляд зацепил скулу, губы, потом глаза.       — Такой — это какой?       — Сука.       — Когда надо — да. — И ушёл.

***

      На третий день тишины Антон не выдержал. Он специально ходил по квартире без футболки. Специально хлопал дверцами шкафа в его комнате. Специально оставлял в ванной мокрые полотенца. Специально прижимался мимо в коридоре плечом.       Ноль.       Арсений выдерживал всё. Ни слова. Ни полуулыбки.       Он стал строже. Даже взгляд, если и скользил — был не про тело. Про контроль.       И хуже всего — он теперь почти не смотрел вовсе.       Антон чувствовал, как сходит с ума.       Он не знал, как это описать. Тоска, злость, одиночество, стыд, злость снова. Он ломал себя на этих границах, которые Арсений натянул между ними, как струны. Всё казалось нечестным. Невыносимо взрослым. Он хотел — а ему говорили нет. Он тянулся — а его игнорировали. Он бросал вызов — а его обходили стороной.       Это была пытка.

***

      Вечером он нашёл Арсения на кухне.       Тот сидел за столом, разбирая какие-то бумаги, и даже не поднял голову, когда Антон вошёл.       — Я тебе мешаю?       — Нет, — коротко.       — Хочешь, я уйду?       — Ты же не уйдёшь.       — А если уйду?       Молчание.       Антон подошёл ближе. Встал напротив. Руки дрожали снова — теперь от напряжения.       — Скажи, ты меня вообще… — голос сорвался. Он не знал, что именно хотел спросить. Хочешь? Ждёшь? Думаешь обо мне?       Арсений посмотрел. Медленно. Тяжело.       — Хочешь честно?       Антон кивнул.       — Да. Хочу. Всегда.       Тишина упала, как нож.       — Тогда почему ты…       — Потому что если я сделаю это сейчас — ты меня возненавидишь потом. Потому что ты не понимаешь, что с тобой происходит. А я — понимаю. — Он отложил бумаги. — И я лучше обожгу тебя холодом сейчас, чем потом по-настоящему испорчу тебе голову.       — Ты уже портишь.       — Я и сам себя порчу, если ты хочешь знать.       Антон выдохнул и сел напротив. Они молчали. Долго. Кухонные часы тикали, будто издевались.       — Я на пару дней уеду, — вдруг сказал Арсений. — Есть дела. Заодно — пауза. Нам обоим нужна. Ты справишься?       — А у меня есть выбор?       — Всегда.

***

      Когда чемодан щёлкнул молнией у двери, Антону стало физически плохо.       Он смотрел, как Арсений надевает пальто, засовывает паспорт в боковой карман, застёгивает молнию. Как будто отрезает их общее время. Уносит его с собой.       — Ключи не теряй. Не забывай запирать. Телефон заряжай.       — Ты как мать.       Арсений улыбнулся. Впервые за три дня. Грустно.       — А ты — как тот, кого мне нельзя трогать.       И вышел.       Дверь закрылась мягко. Почти ласково.       Антон остался стоять в тишине. Только теперь он понял, что дом без него — не просто пустой. Он будто стал другим. Промёрзшим. Без запаха кофе. Без взгляда, прожигающего спину.       Он сел на пол. Спиной к двери.       И впервые — по-настоящему — почувствовал, как сильно скучает.