Измена и возмездие

Чуя из последних сил сдерживал алые мушки, которые так настойчиво маячили перед глазами, клубясь в облака. Ещё немного и они совсем поглотят его: его личность и весь мир. Но эта сила будет уже в лице самого Накахары. Разрушит, уничтожит, испепелит. Хотя пепел – это что-то материальное, существующее, что вряд ли случится с этой землей... Но ещё более явственно перед глазами стояла картина иная: белоснежная плитка и сгустки на ней, по цвету той же природы, что и первородная сущность внутри. Но это было важнее, сильнее, потому что за этим образом стоял другой – не явственный, неестественный, вытесняемый мозгом, который из последних сил старался спасти рвущие психику нервы. Он не помнит, как ворвался в главное здание мафии, даже не удосужившись сделать это без шума. Не помнит и того, каких потерь это стоило организации, и речь не о суммах, а о людских жизнях, хотя они в этом месте изменялись как раз таки величиной купюр. А для Чуи они сейчас измерялись безликими тенями, сочившимися изо всех углов, щелей и трещин. Трещин, которые испещряли все здание, следуя за их создателем на самый верх. Нет, не к Богу – к Дьяволу в облике человека. Огай ждал его. Только распростёртых обьятий не хватало к его омерзительной нахальной улыбке. Чую чуть не стошнило. Но не от этого выражения лица, а от того, что оно за собой скрывало. Боссу мафии было совершено плевать на то, ко скольким жертвам привели его игры, смысл которых понимал лишь он. Невозможно подумать, что он не предвидел и этот разговор. – Чуя? – удивление выглядело настолько показушно, что сводило челюсть, – очень хочу узнать, зачем ты разгромил половину моей организации, если существуют двери. Но было то, что выдавало его с потрахами – глаза. В них плескался страх, почти животный, граничащий с ужасом. Такая картина вызвала бы подобные эмоции, наверное, у любого. Лицо Накахары не выражало совершенно никаких, походя на гипсовый слепок, снятый с когда-то живого лица. Глаза словно выцвели совершенно, став почти серыми, но какого-то неестественного цвета – словно покрылись белесым пушком плесени. Каждую венку было видно сквозь этот натянутый белый холст. Казалось, в них струилась не кровь, а что-то совершенно иное, густое и почти чёрное. Местами эти паутинки линий становились ярче, вылезая на поверхность кожи огненно-алыми бороздами. Они обретали витиеватые обороты каждый раз, когда обладатель тела думал об этом цвете – цвете крови. Конечности словно врастали в пол, становясь единым целым с ним и самой землей. Хватило бы одного удара, чтобы она поглотила всю обитель пороков. Огай знал и это. – Не делай вид, что не понимаешь, зачем я здесь, – голос звучал не изо рта, скорее из самого нутра парня, разносясь рычащим эхом по всему помещению. Фамильярное обращение только усугубляло ситуацию, доказывая то, насколько Накахаре плевать на последствия ситуации. Он не собирался подчиняться, объясняться или просить прощения. Он видел перед собой уже не босса, не человека, спасшего его, и даже не человека в целом. Он видел лишь мишень, средоточие всех своих бед и бед человека, которого Чуя любил, который принадлежал ему. – Накахара, давай поговорим нормально, раз уж ты решил лезть не в свои дела, – он был хорошим боссом и старался до последнего держать лицо, слово у него действительно был путь к отступлению. – Я ведь сделал это ради тебя, Чуя. Последние слова бьют по ушам, но суть их доходит до самого сердца, даже куда-то дальше, где было все то, чем парень так дорожил, и что постоянно утекало, как песок сквозь пальцы. Ему на секунду кажется, что он сам мертв. Это не Дазай лежал в крови в чертовой проржавевшей ванной, а Чуя. Его душа медленно разлагалась с каждой потерей, с каждым человеком, которого он не смог уберечь... – Повтори, что ты сказал... – Ты хотел этого, Чуя, – голос разрезает наступившую тишину и черепную коробку, врезается в мозг, словно самый острый скальпель. – Ты хотел, чтобы Дазай вернулся, а я лишь этому посодействал. Парень помотал головой, не столько в отрицании, сколько в попытке вытряхнуть из головы эти слова, которые поражали нейроны как вирус, распространяя чужие мысли. Он понимал, что это ложь, но в глубине души знал, что просто боялся признаться себе в том, что Огай прав. – Ты беспомощен, Чуя, – продолжал голос, становясь ниже, приобретая ноты металла. Он видел, что попал в точку, что оплел, как паук, чужой разум. – Без Дазая ты – лишь одноразовое пушечное мясо. Ты даже свою способность контролировать не можешь, поэтому он и нужен здесь. Чуя хотел возразить, но не мог, потому что прошлое высказывание ещё можно было отрицать, сказать, что ему плевать, рядом ли Дазай – он простил его ещё когда тот был в агенте. Но эти сухие доводы крыть было нечем. Мори все ещё был его боссом, и эти слова звучали как рабочая характеристика всей жизни парня. – Это все – не повод вмешивать сюда Дазая, – промямлил Накахара единственный неоспоримый аргумент. Его голос дрожал, даже мрачная сила внутри него успокоилась, потому что из мафиози словно разом высосали все соки – нечем было больше воспользоваться. – А я ничего такого и не делал. Всего лишь подложил под него одну из девок Кое да таблетками накачал, – усмехнулся Мори, опираясь головой на руки, словно готовясь к последнему прыжку – нападению. – Кому вреден хороший секс? Только вот, он тебя так любит, что сделал все возможное, чтобы ты не узнал об этом. Даже согласился бросить этих вошек из агентства. Так где здесь моя вина? Чуя пытался скрыть несколько слезинок, что предательски выступили на глазах. Он чувствовал себя ребёнком, которого в очередной раз обманули, обещав честность – единственное, что он просил. Почему Дазай не поговорил с ним? Почему не смог хоть раз довериться, как делал это постоянно он? Почему опять выбрал оставить его? Гнев снова закипал внутри. Злость на Дазая, на себя, на саму ситуацию... И на Огая, с которого это всё началось. Ещё много лет назад. Когда он манипуляциями затащил в мафию Чую, не дав спокойно сдохнуть. Когда заставил их работать вместе, зародив эту тесную связь. Когда заставил уйти Дазая, который не мог подчиняться существу, убившему человека, который когда-то спас парня от смерти. И сейчас. Он всегда распоряжался чужими жизнями, словно бездушным фигурами шахмат на доске. – Вероятно, Дазай сейчас мертв. Это то, чего ты хотел добиться? – голос перестал дрожать, а кожа снова стала нагреваться, до слуха донеслось шипение влаги, высыхающей на щеке. – Мне плевать на твои благие намерения, плевать, что будет со мной, если его нет рядом. Но я заберу твою жизнь в обмен на те, что забрал ты. Он снова чувствовал эту дикую энергию внутри себя, как она выбирается из него, рождается, чтобы наконец увидеть свет и уничтожить его в этот же момент, возненавидев, как ненавидит сейчас Чуя. Если Дазай решил вскрыться – у Чуи было 6-7 минут. Он бежал туда около 10. Больше не за кого было бороться. А на свою жизнь и правда стало плевать, потому что он слишком устал, так и не научившись жить для себя, теряя всех тех, ради кого это делал. Темнота была приветливой и ласковой, словно он меняется в лоне матери местами с тем ужасом, что рвался наружу. Теплый темный вакуум. Возможно, когда-нибудь и Чуя снова родится, чтобы прожить более счастливую судьбу. Он надеется, что сможет бесконечно долго любоваться в ней глазами цвета коньяка на солнце, и что их ни разу не очернит пелена печали, делая таким же весь мир, на который они смотрели. Свет мягкой, но настойчивой аурой скользил по сомкнутым векам Чуи, наполняя тьму его черепной коробки чем-то инородным, что было невозможно игнорировать, как сильно не хотелось бы остаться там. Он обнаружил себя в странном пространстве, которое не поддавалось описанию привыкшему к шаблонам мозгу. Это было что-то бесконечное... Бесконечно большое, белое и светлое, одновременно представляющее собой ничто, в котором и парил парень. Или уже его душа? Что-то, что все ещё существовало. Чуя посмотрел на свои руки, ноги, оглядел тело - все было ему знакомо, кроме белой длиной рубашки, в которую он был обличен вместо своего повседневного образа. Было страшно. Парень не понимал, как управлять тем, что от него осталось в этом месте. Казалось, что любое движение закончится бесконечным полетом вниз. Но болтаться вот так вечно – глупо. В конце концов, что он теряет? Сделав шаг вперед, Чуя действительно перестал чувствать хоть какое-то состояние устойчивости своего положения, не то падая, не то паря вниз этой белоснежной пропасти. Внезапно он заметил и других людей, находящихся в этом пространстве. Это были не просто люди, а целые картины жизни. Его жизни. Самые ранние мелькали так быстро, что Чуя даже не успевал сконцентрировать на них свое зрения. А на более поздних просто не хотелось. Вот он снова маленький мальчик, один посреди огромного мира, его некому защитить, на него плевать окружающим. Вот – его окружают такие же потерянные дети, заставляя в сердце распуститься чему-то светлому и тёплому, чему слишком тесно там, внутри, и оно с бешеной силой выбирается наружу ответственностью и заботой, желанием сохранить этот момент... Который сейчас разрушался на глазах парня, как и когда-то, в прошлом, все эти чувства. А потом он заметил того, кого ждал больше всего, ждал всю жизнь. Их первая встреча была поистине нелепой. Даже сейчас губы расплываются в теплой улыбке. Долговязый шатен был практически в каждом из воспоминаний, тенью следуя за Чуей. Вместе они становились старше, ступая каждый по своему жизненному пути, которые, однако, переплетались друг с другом. Слезы теперь невозможно было сдержать, да и не к чему. Он остался совершенно один. Наконец не только в переносном смысле. Но в эту белезну ворвались и другие образы. Посиделки с Флагами, долгие разговоры с Коë, первый «корпоратив», где он напоил Акутагаву, который потом долго изливал ему душу. Вот – он снова ощущает себя частью этого огромного механизма под названием «жизнь»…Краски, запахи, звуки и всевозможные текстуры хлынули на него волной, сопровождаясь миллионами улыбок и самого Чуи, и тех, кому он их дарил, для кого он был важен. И только сейчас парень понял, на сколько... – Ты действительно готов уничтожить все это? – голос словно звучал отовсюду, в самой голове парня. Он был таким родным, немного хриплым от многолетнего курения, но всё равно мягким. Таким он был, только когда обращался к «своему рыжику». В нем было столько боли, уже привычной, глубинной, которая почти всегда тонула в других чувствах, но сейчас вырывалась наружу вместе с сочувствием и непонимаем. – Осаму... – Чуя выдохнул, почти задыхаясь от желания сказать так много того, что накопилось, но воздух прямо перед ним взорвался новым эпизодом жизни. Последним. Он видел себя, точнее – свое тело, поглощённое алой материей хаоса, клубящейся сферой вокруг него. Чуя сразу понял, что будет дальше. Скоро этот гигантский эллипс разрастется до такой степени, что взорвётся, лопнет, как мыльный пузырь, вместе с доброй частью города... Вместе со всеми, кого Чуя любил. – Я не знаю, что мне делать, Дазай, – истерика накрыла с новой силой. Возможно, он попал в ад, вынужден смотреть на то, как от собственных рук погибает последнее, за что стоило бороться. – Мне нужна твоя помощь... – Она тебе не нужна, Чуя. Ты все ещё хозяин своей жизни, только ты в праве ей распоряжаться, – голос на секунду вздрогнул, словно Дазая кольнули иглой. – Не позволяй никому вмешиваться в твою судьбу. – Но, Дазай, я не могу контролировать эту силу... И как я смогу вернуться? – он громко всхлипнул, чувствуя себя снова тем самым потерянным ребёнком, – Я хочу увидеть тебя. – Это твое тело, Чуя, и твой разум. Ты знаешь все ответы. Ты можешь справиться один. Я знаю, что ты хочешь остаться со мной, но сейчас не время. Я вижу, что ты уже сделал свой выбор. Накахара хотел сказать что-то ещё, но понимал, что Осаму прав – он должен все исправить, это главное, что может быть сейчас. Он должен жить. Он хочет этого. Как только эти слова отчётливо пронеслись в разуме, Чуя почувствовал, как невидимая сила начала затягивать его в картинку, стоящую перед глазами. Как магнит, он притягивался к своему телу, снова становясь с ним единым целым.

***

Было больно. Ныло, кажется все тело, пульсируя в такт монотонному звуку аппарата, к которому оно было подключено. Чуя открыл глаза. Взгляд уперся в белый потолок с такой же яркой белой лампой. Он повернул голову, обнаружив источник писка, от которого к нему тянулись трубочки, проводки и приборы. Навевало неприятные воспоминания. Что ж, было очевидно, что он в больнице. Осталось вспомнить только, как он угодил сюда, если должен был быть уже мертв. В памяти всплыли события, как он пришёл в себя на минуту, там, посреди этой огромной огненной сферы. В тот момент он весь превратился в одно лишь желание – прекратить все это... А потом очнулся здесь. – Чуя? - голос был мягкий, знакомый, пронизанный искренней тревогой. – Чуя, я так рада, что ты очнулся! Парень сглотнул ком, пытаясь сдержать слезы. Он так боялся, что больше никогда не услышит этот голос, что он уничтожил эту возможность. – Кое, я... Женщина встрепенулась и протянула ему стакан воды, поднося к самым губам. Видимо, голос его звучал слишком хрипло от того, сколько времени он молчал и не прикасался к жидкости. После пары жадных глотков стакан был поставлен на тумбу, и женщина продолжила: – Все хорошо, молчи. Я все знаю, Чуя, и не я одна. Тебе не за что винить себя. Но, так или иначе, Мори мертв. Ты уничтожил его кабинет, но смог сдержать большую часть взрыва, буквально вобрал его в себя. Если бы ни это, мы все были бы мертвы. Просто невероятно, как ты смог остановить это без Дазая. Он очень гордится тобой. Парень снова закрыл глаза. Говорить ему не хотелось, теперь было не о чем. Он узнал все, что хотел. Хотел бы он действительно знать наверняка и то, что последним утвердила Кое... Как теперь жить? Теперь от всего этого уже не сбежать. Ему придётся столкнуться с реальностью без него. Несколько слез все-таки скатилось по щекам. Было стыдно, что наставница видит его таким. Надежда была лишь на то, что мафия решит устранить предателя, но... – Чиби? Ты очнулся! – голос в дверях пронзил наступившую тишину. Парень тут же подпрыгнул, от чего аппарат обеспокоенно запищал. Он тут же почувствовал руки Кое на своем плече, которая была взволнованна не меньше. Но сдерживать его было бесполезно, как и слезы, что теперь перешли в самую настоящую истерику. – Ну вот, я отошёл за кофе буквально на минуту, а ты уже развел тут болото. Неужели так соскучился? – Очень... – Кое этично испарилась, а ее место наконец сменил Осаму, сев рядом прямо на кровать, хоть это и было запрещено. Он молча уткнулся ему в шею, обняв так крепко, что тело стало болеть ещё сильнее, но Чуе было плевать. Он просто прижал его к себе в ответ так крепко, как только могли ослабевшие руки, и дышал. Вдыхал аромат Дазая, заполняя им легкие без остатка. Привычные бинты, привычный шампунь, привычные сигареты, кофе, и никакой крови... Никакого отвратительного запаха металла, который стоял в носу с момента, когда Чуя видел его в последний раз. – Мы такие идиоты, Чуя, – голос шатена звучал хрипло и парень понял только сейчас, что тот трясся, тоже не сдержав слезы. – Прости меня, прошу. Это я виноват во всем. Нам стоило поговорить. Мне нужно было все рассказать... Я просто боялся, что ты уйдёшь... Что ты решишь, что я снова предал тебя... Голос уже не дрожал, а прерывался откровенными всхлипами. А Чуя не знал, что сказать: для него вдруг все перестало иметь значение, потому что весь мир сосредоточился в человеке, который сейчас сжимал его в объятиях. Мир, который у Чуи отняли, и который он себе возвратил... – Я люблю тебя, Осаму. Я думал, что не увижу тебя никогда, – наконец нашел он силы сказать хоть что-то. – Ты мне снился там, когда я чуть не убил всех. Это все благодаря тебе. – Я слышал, что ты сделал Чуя... Это просто невероятно... Ты невероятен, – зашептал шатен, стараясь успокоиться. – Но я здесь не при чем. Просто ты настолько любишь все вокруг себя, что просто не мог уничтожить это. Я тобой так горжусь. Ты будешь достойным боссом организации.